17 марта 2006 / 15:43
Борис Подопригора, в 1996-98 гг. офицер штаба миротворческих сил в бывшей Югославии
11 марта закончил свой земной путь бывший президент-"председник" бывшей Югославии Слободан Милошевич. Закончил сам или ему помогли? Этот вопрос еще долго будет разделять тех, кто видит в нем главного балканского злодея и тех, кто считает его жертвой подлого времени, с которым он не совладал…
"Председник" из рабочего блокнота
Спорящих о месте Милошевича в истории вряд ли примирят политические аргументы и исторические экскурсы: на каждое "за" всегда найдется "против". Вот - заметки, вырванные из рабочего блокнота. В них – несколько эпизодов встреч с югославским лидером, его высказывания. И еще - долгие беседы с людьми из его окружения. Иногда близкого. Иногда – фонового. Но всегда – взволнованного. Дальше – вопросы. И часто - сумбур вместо ответов. Времена не выбирают...
Осознавал ли он историческую ответственность или был беспринципным властолюбцем? - "У меня всегда температура - 38": признался Милошевич, разгоряченный дейтонскими впечатлениями 1995 года. Только что подписан документ об окончательном распаде его родины - Югославии. Югославии Великой Победы (там она называлась, как и у нас), Югославии социалистической (это завещание Тито – самого известного и до сих пор непререкаемого югослава). Милошевич стал одним из гарантов независимости Боснии – республики, по национальному составу копировавшей всю Югославию: православные-католики-мусульмане. Не ужившихся в едином государстве попытались примирить в одной его части. Одновременно гарант получил клеймо главного преступника. "Тито был самым "дорогим" преступником Третьего рейха. За его голову обещали 10 миллионов марок. Кстати, лучше, чем в русском фильме "Освобождение", Тито нигде не показан". На его столе долго стояла фотография – Тито вручает партбилет еще юному Милошевичу. Потом этот снимок он поменяет на короля Александра, основавшего в 1929 году Югославию. Энергичный, беспокойный – классический холерик – он пытался заменить всех и для всех быть своим: "Это Тито мог планировать свой протокол на год вперед. У меня каждый день – "свадьба". Полпятого сел за руль и приехал во Владу (правительство). Вызвал Владимира (Владимир Грунич – один из его спичрайтеров) и сел писать обращение к краинцам (сербам в Хорватии)". "Я обращаюсь к вам как…" Этот список ему предъявят как свидетельство его лицемерия: югослав, серб, отец, провинциал из Пожароваца, коммунист, атеист, юрист, майор запаса…
Мог ли он спасти Югославию? "Если во главе Югославии станет серб, государство развалится. Сербы слишком упрямы, чтобы управлять страной", - предупреждал хорват Тито. Так и случилось. Черногорец по происхождению, серб по ментальности - Милошевич пытался спасти страну, опираясь на армию. Не вышло. Югославия, как Карфаген, должна была рухнуть. Главный военный советник хорватов - фактически командующий их войсками - вчерашний председатель комитета начальников штабов США генерал Карл Вуоно воевать умел. За 5 лет войны всех против всех известен лишь один случай, когда на местном сходе сербы и хорваты постановили: никому не подчиняемся, ни за кого не воюем. Это произошло в августе 1991- го в краинской Костайнице. Не затем ли туда спешили российские журналисты Ногин и Куренной, чтобы рассказать о тамошнем феномене? Не рассказали. Погибли в той самой Костайнице. Такой феномен никому не был нужен.
Был ли он преступником? С первых выстрелов в Краине в 91-м до косовского позора 99-го он, конечно же, отдавал приказы. Вряд ли в них записано: этих повесить, тех расстрелять. Не все, кто брался за оружие, стали преступниками. Но война - всегда варварство. Гражданская – вдвойне. В первый день моего приезда в боснийскую Тузлу старик-мусульманин, поливавший из шланга газон, остановил взгляд на моем шевроне с российским флагом. Потом презрительно сплюнул, смачно выругавшись. Еще через неделю мы разговорились. До 92-го он жил в сербской части Боснии – в Биелине. Преподавал русский язык. В класс зашли несколько "ополченцев" во главе с местным паханом по кличке Аркан. На их нарукавных повязках красовались такие же по набору цветов, только по-сербски перевернутые триколоры. Предложили прочесть "Отче наш". Кто отказался – значит, мусульмане. Расстреляли полкласса, назидательно написав на доске: "Мы держимо речь", то есть, "хозяева здесь – мы". В Биелине я встретил другого деда – серба. Эту школьную историю он тоже знал. Более того, после рюмки 60-градусной ракии признался: аркановцы пошли в школу из его двора. Во дворе в большом котле такие же "ополченцы", только с зелеными повязками на лбу сварили его трехлетнюю дщирку. Дочку. Бросив в котел несколько луковиц. Для приправы. И дщирка и полкласса вошли в мартиролог из 270 тысяч говоривших на одном языке. "Деду" оказалось 30 лет. А русскому языку его учил мой тузлинский собеседник. Нужно ли было Милошевичу отдавать преступные приказы?
Торговался ли Милошевич с западниками или по-сербски упрямо не поступался принципами? Конечно, торговался и поступался. Тем более, когда лишь президентская должность и статус международного гаранта до поры спасали его от трибунала. Но если трибунал его всё-таки настиг, значит, "продал" он им немного. А ведь стоило ему чувственно поблагодарить западников за наведение на его родине демократического порядка – так сделали хорват Туджман и босниец-мусульманин Изетбегович – а еще лучше, предъяви он Москве какой-нибудь счет за оккупацию, он бы и сегодня назывался "председником", гарантом и вообще слыл примерным борцом с тоталитаризмом. Возведенный в ранг изгоя, он метался и между собственными политическими флангами – от проамериканца Джинджича до националиста Шешеля, называя их своей левой и правой руками. Своим военным предлагал "дружить" с Москвой, дипломатам – с Западом. Чтобы понравиться демократам, пытался закрыть усыпальницу "диктатора" Тито, но товарищи по социалистической партии его поправили. Харизмы маршала у майора запаса не было. Политический титан редко готовит преемников.
Как к нему относились сами сербы? Сначала на него возлагали надежды. Как в Союзе на Горбачева. После прихода к власти в 1987 году с ним себя он и сравнивал. "Наш Горбачев" - газетное клише того времени. Потом как к искреннему неудачнику, которому вот-вот повезет. О нем говорили: "Слобо - наша вечная трудность". "Трудность" по-сербски – "беременность". После косовской трагедии до ареста – с элементами презрения: много мельтешит, но всегда проигрывает. Иронизировали про раскладушку, которую пора ставить у надгробной плиты маршала Тито. После ареста – снова с сочувствием. Но оно не слишком распространялось на его сверхделовую жену – Миру – лидеру "левицы" - левой партии, ничем не отличающейся от социалистической. Об их финансовых злоупотреблениях говорили всегда, часто по слухам, но больше склонны были обвинять в них Миру. Как бы там ни было, внешних признаков роскошной жизни не допускал. В течение года ходил в одном и том же костюме, принародно купленном в белградском универмаге. Помпезных выездов с кавалькадой лимузинов и перекрытием улиц, в отличие от Тито, не любил.
Был ли он другом Москвы? Закадычным другом не был. Но к России относился, по крайней мере, со вниманием, нередко сравнивая себя с нашими вождями. Из нынешней политической элиты выделял Примакова: напрямую обращался к Кремлю с просьбой о его посредничестве в косовском кризисе. Почти брезгливо относился к Козыреву и особенно его заму "по Балканам" - Чуркину. Прилично говорил по-русски. Его мать – Станислава – некоторое время преподавала русский язык. Часто приводил примеры из советской истории, которую знал достаточно глубоко. Встретившись с российским военным атташе по фамилии Шепилов, в шутку заметил: "и примкнувший к ним?" (так в конце 50-х годов именовался тогдашний министр иностранных дел СССР Шепилов, "примкнувший" к антипартийной группе Маленкова-Молотова). Любил советские фильмы, на некоторые из них, например, "Белое солнце пустыни" под псевдонимом писал рецензии. Следил за культурной жизнью России. Завершая аудиенцию с российским посланником, неожиданно спросил: "А что, и Большой театр развалили?" Его отношение к Москве заметно испортилось в 1995 году. Тогда стараниями российского посла в Хорватии загребский лидер Туджман получил орден Отечественной войны. За полтора месяца пребывания в плену у партизан Тито. И еще за то, что, будучи адмиралом, одним из первых среди югославского генералитета изменил присяге.
PS. Между Горбачевым и… Хрущевым
Расставшись с имиджем Горбачева, он попытался стать таким же ниспровергателем, как Ельцин: тогда-то и "закрывал" "мавзолей" Тито. Подражая Ельцину, пытался быть надпартийным "слугой народа". Потом вернулся к руководству страной с партийной трибуны. Сравнивал себя с Хрущевым. Несколько кокетничая, говорил, что, став преемником мирового лидера, теперь лучше понимает и Сталина, и Тито, и Хрущева. Кстати, находясь в Москве, возможно, единственный из действовавших лидеров стран, посетил могилу Хрущева на Новодевичьем…
Он не был диктатором, хотя его эпоха требовало жесткости. Он не был преступником, хотя и ни пресек варварства, творившегося от его имени. Он был не более упрям, чем большинство сербов. И амбициозен как партийный секретарь, велением времени ставший лидером 16-миллионной Югославии. Страны, рассыпавшейся без железной руки маршала. В этом он - его антипод. В этом же - подлинная югославская трагедия, пополнившаяся еще одной жертвой.
"Председник" из рабочего блокнота
Спорящих о месте Милошевича в истории вряд ли примирят политические аргументы и исторические экскурсы: на каждое "за" всегда найдется "против". Вот - заметки, вырванные из рабочего блокнота. В них – несколько эпизодов встреч с югославским лидером, его высказывания. И еще - долгие беседы с людьми из его окружения. Иногда близкого. Иногда – фонового. Но всегда – взволнованного. Дальше – вопросы. И часто - сумбур вместо ответов. Времена не выбирают...
Осознавал ли он историческую ответственность или был беспринципным властолюбцем? - "У меня всегда температура - 38": признался Милошевич, разгоряченный дейтонскими впечатлениями 1995 года. Только что подписан документ об окончательном распаде его родины - Югославии. Югославии Великой Победы (там она называлась, как и у нас), Югославии социалистической (это завещание Тито – самого известного и до сих пор непререкаемого югослава). Милошевич стал одним из гарантов независимости Боснии – республики, по национальному составу копировавшей всю Югославию: православные-католики-мусульмане. Не ужившихся в едином государстве попытались примирить в одной его части. Одновременно гарант получил клеймо главного преступника. "Тито был самым "дорогим" преступником Третьего рейха. За его голову обещали 10 миллионов марок. Кстати, лучше, чем в русском фильме "Освобождение", Тито нигде не показан". На его столе долго стояла фотография – Тито вручает партбилет еще юному Милошевичу. Потом этот снимок он поменяет на короля Александра, основавшего в 1929 году Югославию. Энергичный, беспокойный – классический холерик – он пытался заменить всех и для всех быть своим: "Это Тито мог планировать свой протокол на год вперед. У меня каждый день – "свадьба". Полпятого сел за руль и приехал во Владу (правительство). Вызвал Владимира (Владимир Грунич – один из его спичрайтеров) и сел писать обращение к краинцам (сербам в Хорватии)". "Я обращаюсь к вам как…" Этот список ему предъявят как свидетельство его лицемерия: югослав, серб, отец, провинциал из Пожароваца, коммунист, атеист, юрист, майор запаса…
Мог ли он спасти Югославию? "Если во главе Югославии станет серб, государство развалится. Сербы слишком упрямы, чтобы управлять страной", - предупреждал хорват Тито. Так и случилось. Черногорец по происхождению, серб по ментальности - Милошевич пытался спасти страну, опираясь на армию. Не вышло. Югославия, как Карфаген, должна была рухнуть. Главный военный советник хорватов - фактически командующий их войсками - вчерашний председатель комитета начальников штабов США генерал Карл Вуоно воевать умел. За 5 лет войны всех против всех известен лишь один случай, когда на местном сходе сербы и хорваты постановили: никому не подчиняемся, ни за кого не воюем. Это произошло в августе 1991- го в краинской Костайнице. Не затем ли туда спешили российские журналисты Ногин и Куренной, чтобы рассказать о тамошнем феномене? Не рассказали. Погибли в той самой Костайнице. Такой феномен никому не был нужен.
Был ли он преступником? С первых выстрелов в Краине в 91-м до косовского позора 99-го он, конечно же, отдавал приказы. Вряд ли в них записано: этих повесить, тех расстрелять. Не все, кто брался за оружие, стали преступниками. Но война - всегда варварство. Гражданская – вдвойне. В первый день моего приезда в боснийскую Тузлу старик-мусульманин, поливавший из шланга газон, остановил взгляд на моем шевроне с российским флагом. Потом презрительно сплюнул, смачно выругавшись. Еще через неделю мы разговорились. До 92-го он жил в сербской части Боснии – в Биелине. Преподавал русский язык. В класс зашли несколько "ополченцев" во главе с местным паханом по кличке Аркан. На их нарукавных повязках красовались такие же по набору цветов, только по-сербски перевернутые триколоры. Предложили прочесть "Отче наш". Кто отказался – значит, мусульмане. Расстреляли полкласса, назидательно написав на доске: "Мы держимо речь", то есть, "хозяева здесь – мы". В Биелине я встретил другого деда – серба. Эту школьную историю он тоже знал. Более того, после рюмки 60-градусной ракии признался: аркановцы пошли в школу из его двора. Во дворе в большом котле такие же "ополченцы", только с зелеными повязками на лбу сварили его трехлетнюю дщирку. Дочку. Бросив в котел несколько луковиц. Для приправы. И дщирка и полкласса вошли в мартиролог из 270 тысяч говоривших на одном языке. "Деду" оказалось 30 лет. А русскому языку его учил мой тузлинский собеседник. Нужно ли было Милошевичу отдавать преступные приказы?
Торговался ли Милошевич с западниками или по-сербски упрямо не поступался принципами? Конечно, торговался и поступался. Тем более, когда лишь президентская должность и статус международного гаранта до поры спасали его от трибунала. Но если трибунал его всё-таки настиг, значит, "продал" он им немного. А ведь стоило ему чувственно поблагодарить западников за наведение на его родине демократического порядка – так сделали хорват Туджман и босниец-мусульманин Изетбегович – а еще лучше, предъяви он Москве какой-нибудь счет за оккупацию, он бы и сегодня назывался "председником", гарантом и вообще слыл примерным борцом с тоталитаризмом. Возведенный в ранг изгоя, он метался и между собственными политическими флангами – от проамериканца Джинджича до националиста Шешеля, называя их своей левой и правой руками. Своим военным предлагал "дружить" с Москвой, дипломатам – с Западом. Чтобы понравиться демократам, пытался закрыть усыпальницу "диктатора" Тито, но товарищи по социалистической партии его поправили. Харизмы маршала у майора запаса не было. Политический титан редко готовит преемников.
Как к нему относились сами сербы? Сначала на него возлагали надежды. Как в Союзе на Горбачева. После прихода к власти в 1987 году с ним себя он и сравнивал. "Наш Горбачев" - газетное клише того времени. Потом как к искреннему неудачнику, которому вот-вот повезет. О нем говорили: "Слобо - наша вечная трудность". "Трудность" по-сербски – "беременность". После косовской трагедии до ареста – с элементами презрения: много мельтешит, но всегда проигрывает. Иронизировали про раскладушку, которую пора ставить у надгробной плиты маршала Тито. После ареста – снова с сочувствием. Но оно не слишком распространялось на его сверхделовую жену – Миру – лидеру "левицы" - левой партии, ничем не отличающейся от социалистической. Об их финансовых злоупотреблениях говорили всегда, часто по слухам, но больше склонны были обвинять в них Миру. Как бы там ни было, внешних признаков роскошной жизни не допускал. В течение года ходил в одном и том же костюме, принародно купленном в белградском универмаге. Помпезных выездов с кавалькадой лимузинов и перекрытием улиц, в отличие от Тито, не любил.
Был ли он другом Москвы? Закадычным другом не был. Но к России относился, по крайней мере, со вниманием, нередко сравнивая себя с нашими вождями. Из нынешней политической элиты выделял Примакова: напрямую обращался к Кремлю с просьбой о его посредничестве в косовском кризисе. Почти брезгливо относился к Козыреву и особенно его заму "по Балканам" - Чуркину. Прилично говорил по-русски. Его мать – Станислава – некоторое время преподавала русский язык. Часто приводил примеры из советской истории, которую знал достаточно глубоко. Встретившись с российским военным атташе по фамилии Шепилов, в шутку заметил: "и примкнувший к ним?" (так в конце 50-х годов именовался тогдашний министр иностранных дел СССР Шепилов, "примкнувший" к антипартийной группе Маленкова-Молотова). Любил советские фильмы, на некоторые из них, например, "Белое солнце пустыни" под псевдонимом писал рецензии. Следил за культурной жизнью России. Завершая аудиенцию с российским посланником, неожиданно спросил: "А что, и Большой театр развалили?" Его отношение к Москве заметно испортилось в 1995 году. Тогда стараниями российского посла в Хорватии загребский лидер Туджман получил орден Отечественной войны. За полтора месяца пребывания в плену у партизан Тито. И еще за то, что, будучи адмиралом, одним из первых среди югославского генералитета изменил присяге.
PS. Между Горбачевым и… Хрущевым
Расставшись с имиджем Горбачева, он попытался стать таким же ниспровергателем, как Ельцин: тогда-то и "закрывал" "мавзолей" Тито. Подражая Ельцину, пытался быть надпартийным "слугой народа". Потом вернулся к руководству страной с партийной трибуны. Сравнивал себя с Хрущевым. Несколько кокетничая, говорил, что, став преемником мирового лидера, теперь лучше понимает и Сталина, и Тито, и Хрущева. Кстати, находясь в Москве, возможно, единственный из действовавших лидеров стран, посетил могилу Хрущева на Новодевичьем…
Он не был диктатором, хотя его эпоха требовало жесткости. Он не был преступником, хотя и ни пресек варварства, творившегося от его имени. Он был не более упрям, чем большинство сербов. И амбициозен как партийный секретарь, велением времени ставший лидером 16-миллионной Югославии. Страны, рассыпавшейся без железной руки маршала. В этом он - его антипод. В этом же - подлинная югославская трагедия, пополнившаяся еще одной жертвой.
