Аналитика не заменит профессионального расследования. Но может высветить более широкий контекст изучаемого события. Контекст "ракетно-грузинского" инцидента задают несколько ракурсов его оценки. Во-первых, без данных технических средств наблюдения за воздушным пространством - а они не могут быть сугубо национальными - лишен смысла посылочный вопрос: находились ли наши самолеты в грузинском небе? Лишь ответив на него, есть смысл разбираться в происхождении самой ракеты. С учетом ее обнаружения в зоне весьма интенсивного воздушного движения объективные данные российских, грузинских и прочих диспетчеров не могут быть "подретушированы" под чей-то заказ: самолет, как и пресловутый "мальчик" или был, или его не было. Пока же, сухо заметим: эмоций, в отличие от маршрутных карт, миру явлено куда больше, чем аргументов и фактов.

Во-вторых, политической заинтересованности в нем с российской стороны быть не могло, даже наоборот. Дело в том, что вскоре состоится четырехсторонняя встреча по урегулированию грузино-осетинского конфликта. В ходе ее проведения от Москвы и Цхинвала ожидают согласия на международное наблюдение за Рокским туннелем - камнем преткновения в отношениях южноосетинских и грузинских властей. Встреча состоится при любой политической погоде. Поэтому "зримые аргументы" в пользу российской агрессивности нам явно не к чему. Зато вероятное неудовлетворение грузинских требований (все по той же Рокской таможне) весьма органично обосновываются записным вероломством Москвы. Которая, стало быть, блокирует не только процесс федерализации Грузии, но и применяет против неё оружие. Международный пиар в связи с ракетным инцидентом уже поэтому выгоден Тбилиси.

В-третьих, даже гипотетическая бомбардировка военного объекта Грузии (в данном случае мобильной РЛС) военного значения не имеет. В новом контексте еще раз заметим: наблюдение за воздушным пространством обеих Осетий куда надежнее обеспечивается средствами недавно модернизированного международного аэропорта Тбилиси. Тот факт, что в деле фигурирует средство поражения РЛС, выглядит как намек на задачу боевого вылета. Его же организация требует разнородных усилий от разведки местности до проверки результатов нападения. Ни один местный авиационный начальник (тем более летчик) самочинно на такую авантюру не пойдет, а приказ свыше в данном случае необъясним по понятным международным последствиям. Да и какой смысл жечь керосин, если этот, как и любой другой, объект, находящийся в районе конфликта, проще вывести из строя "в результате ошибочных действий" южноосетинских сил: проводили, мол, учения, не разобрались, виноват командир ополченцев в звании старшего сержанта…

В-четвертых, и об этом подробнее. Существует строго регламентированная система расследования подобных случаев. В ее основе лежат три постулата. Первый - консервация места событий, исключение доступа к нему непрофессионалов. Если нашедшие предмет, возможно, сброшенный с самолета, предположили не только его взрывоопасность, но и российское происхождение, то логично было немедленно вызвать российских саперов. Они же находятся в получасе езды от места событий - это, ведь, зона миротворческой операции. Самим при этом логичнее наблюдать с безопасного расстояния: существует неписаное правило: со взрывоопасным предметом, тем более явно деформированным при падении, лучше справятся те, кому он принадлежит. Зачем рисковать грузинам, если по их заверению подобных боеприпасов у них нет? Но почему-то вместо наших саперов сюда сразу же прибыл президент Грузии: он что - бессмертный, поэтому не побоялся взрыва?

Второй постулат: командное участие конкретных заинтересованных сторон. Их две. Даже обывателю ясно, что одностороннее или такие же по результату два параллельных расследования к общему знаменателю не приведут. Зачем тогда было его проводить, тем более, с участием, «левых» в этом смысле литовцев или эстонцев? Что - они тоже в этом как-то замешаны? Или наделены какими-то тайными знаниями? (Кстати, а может, и вправду?..) Более того, от полевой экспертизы не требуется никаких выводов - лишь дотошное протоколирование обломков и свидетельских показаний. Повторим: все это имеет юридическую силу лишь при скреплении подписями опять-таки двух сторон. Неужели грузины, раз в месяц жалующиеся на чужестранные вторжения в их небесные и прочие владения, этого так и не усвоили? Притом что юридически признанным "идентификатором" "спорного" предмета служит лишь наличие на нем номера или другого обозначения, одинаково трактуемого в смысле его принадлежности конкретному владельцу. Как тогда объяснить, что сам номер, в отличие от клейма ОТК, приведен не был?

Третий постулат: жесткое функциональное разграничение участников расследования, и как итог - соподчиненность политических выводов экспертному заключению. При расследовании, целью которого является установление истины, роли распределяются так: "полевики" собирают "вещдоки", эксперты представляют варианты развития событий, их начальники согласуют "инвариантную" версию. И только затем политические мужи, взвесив все за и против, выносят окончательный "диагноз". В нашем же случае некий грузинский специалист, открутив пару гаек с "недовзорванной" части ракеты, точно установил: самолеты (два) прилетели из Моздока. А ООН получил тбилисский вердикт раньше, чем к месту событий прибыли российские специалисты.

В-пятых, ссылки на советско-российское происхождение фрагментов ракеты - из категории доводов, рассчитанных на домохозяйку. На территории стран бывшего Варшавского Договора подобного оружия, возможно, даже больше, чем другого. Но, напомним, грузины, жалующиеся, в том числе, на неразбериху с советским военно-техническим наследием в этом случае почему-то уверенно говорят: таких ракет у нас нет…

Непрофессионалу в ракетно-авиационных делах по существу добавить нечего. С позиции аналитика заметим весьма жесткое заявление первого вице-премьера С.Иванова: если бы у него оставались сомнения, вряд ли он, будучи одним из наиболее вероятных претендентов на президентский пост, поставил бы на зыбкий «грузинский кон» свою политическую репутацию. И последнее, оно же - эксклюзивное. Опыт взаимодействия с грузинской стороной оставляет ощущение чрезмерной эмоциональности наших партнеров в ущерб дипломатическому обиходу, а иногда и просто человеческой этике. Вот пришедший на память эпизод диалога в стенах Таврического дворца - резиденции Межпарламентской ассамблеи стран СНГ: "Хотите захватить Южную Осетию - отдайте Чечню?" - "Разве грузинская сторона на нее претендует?" - "Нэт. Но так будет справедливо". Возможен ли на таком "идейно-филологическом" фоне поиск истины?

По другому, не менее задевающему нас поводу - делу Литвиненко-Лугового, мы писали: любое расследование осуществляться, исходя из двух целей - найти истину или выяснить отношения. В обоих "наших" случаях - отношения политические. Чему, по меньшей мере, не противоречат ни содержание российско-грузинского диалога, ни место локализации злосчастной ракеты или ее политического муляжа.

Борис Подопригора, военный аналитик, член Экспертно-аналитического совета при Комитете по делам СНГ и соотечественников Госдумы РФ