Даже классик не предугадает, какой стороной в какое время обернется его Творение. Потому что классиком становятся тогда, когда потомки находят в его Творении черты бессмертия. Считал ли Николай Васильевич своего "Тараса" героем из прошлого или будущего? - вопрос дискуссионный. В нашем же случае классик эпически повествует о Времени, еще более удаленном от нас, чем от него. Поэтому смысл обращения к потомкам также остается на совести ныне здравствующих, а не "праотцов". Еще сложнее, когда один классик берется за интерпретацию другого. Самостоятельная жизнь эпоса приводит к новому жанру даже его интерпретатора. Например, хеппинингу в живую. Иначе как вы назовете распродажу томиков "Мастера и Маргариты" в поездах-электричках. Распродажу лоточниками, которым до и после известного телепоказа ничто, кроме напитков-чипсов, доход не приносило?

Гоголевский "Тарас" в интерпретации Бортко уже поэтому обречен на оценочную разноголосицу. Исходя из презумпции зрительской правоты, допустим, что режиссер, как гражданин своей страны, решил ей преподать азбуку исторической памяти. О том, что быть русским не значит непременно выигрывать, но значит верить в свою правоту. Без этой веры ни себя, ни других не победишь. По недавней и предельно самокритичной ноте это созвучно настроению майкопской бригады, погибавшей у грозненского вокзала в новогоднем бою 1994-го: "Пусть она и не права, но это - наша Родина". В восприятии поколений, помнящих свое родство, - это мотивационная безальтернативность русской военной песни - ведь песня и эпос - понятия однокоренные. Вспомним лихой казачий присвист запевал атаманов Бекетова и Хабарова, генералов Ермолова и Кауфмана. Без них бы не "летели наземь самураи под напором стали и огня" и не было бы "впереди страны Болгарии, позади реки Дунай". А потом и не отплясывали бы "рьяно два безусых капитана, два танкиста из Баглана на залатанной броне" 40-й армии нашего Афгана. Это не ностальгия по царьградскому щиту, тем более – не разухабистые прибаутки про "кризисное сокращение штатов, начиная с Калифорнии".

Но представления о будущем (сиречь национальная идея) – размыты без тарасова "погулять". Тогда ценой варшавской (сейчас попросту - геополитической) расплаты. Сегодня способностью, подсказанной другим классиком: "дело делать, господа, дело". Тем более что отвага без ума - это бешенство. "Погулять" не против гоголевской Польши. Хотя некоторые из ее подданных по сей день доказывают, что у России как не было 500 лет назад шансов на существование, так и нет теперь. Что же тут поделаешь, если из 5 известных "телетанкистов" кому-то симпатичнее почти бортковский Шарик? "Погулять" не на "туретчину" - духовные потомки тогдашних янычар наделены, надеемся, не меньшим, чем мы здравомыслием, во всяком случае - чувством юмора. И уж тем более "погулять" не на "жидову", помимо прочих, представленную на земле обетованной добрым десятком Героев Советского Союза. Тех, что 9 мая дружно поют про Сталина, "отдавшего приказ артиллеристам". "Погулять" как Демидов с Путиловым. Как Королев с Гагариным.

Важнее, впрочем, другое. Россия хочет выйти из геополитической подтанцовки, стать самой собой. Не в подвластном женском роде, а в тарасовом определенно-личном "мы – русские", битые, но живые, поэтому не сдающиеся. Не империя с Невским проспектом посреди забытых Богом окраин. Не сорочинская ярмарка, торгующая "элитным" секонд-хэндом. А страна осмысленно дерзкая, не боящаяся ничего, кроме страха. Разделяющая романтический диапазон единственно на Женское и Космическое. Называющая любовное томление Андрия весельем геополитически убогих. Страна, так трудно ищущая подтверждение суворовской правоты – "Мы - русские. Какой восторг!"

Ни Гоголь, ни Бортко "не виноваты" в том, что 200-летие Николая Васильевича пришлось на украинское политическое лихолетье. И если Гоголь объединил Сечью наших предков, то и сегодня это единство должно быть нерасторжимо. Пока мы вместе – "нет такой силы, которая бы пересилила русскую силу". Не это ли послание классика сегодня как никогда востребовано геополитической ситуацией? Ибо никто не доказал преимущественную долговечность пусть и гибких, но разрозненных прутьев.

Повесть, фильм и время одинаково утверждают приоритет Страстности перед страстями, Воли над рефлексией, Верности перед соблазном, Стратегии Духа перед сухим "материалистическим" менеджментом. Отражение этих максим в фильме не всегда органично для нашей сегодняшней культуры. Но размах Дела зависит прежде всего от энергетики Слова, запоминающегося в том числе пафосом. Сегодня, когда у нас мало мобилизующих идей и героев, да поможет нам классика Николая Гоголя и гражданская определенность Владимира Бортко!