24 августа 2009 / 15:10
Беседовали Георгий Пешков и Светлана Колотова
В начале июля Парламентская ассамблея ОБСЕ с подачи Европарламента приняла резолюцию, предлагающую установить общеевропейский день памяти жертв сталинизма и нацизма. Его предложено отмечать ежегодно 23 августа, то есть в день подписания СССР и Германией Московского пакта в 1939 году, известного как "пакт Молотова-Риббентропа". В Москве данный документ сочли "новым политическим демаршем против России" в преддверии 70-й годовщины начала второй мировой войны. Актуальность темы подтверждается недавним указом президента РФ о противодействии фальсификации истории. Существо проблемы раскрывают в интервью газете "Санкт-Петербургские Ведомости" видные отечественные историки профессоры Санкт-Петербургского государственного университета Владимир Николаевич Барышников и - Российского Государственного педагогического университета Андрей Леонидович Вассоевич.
- Понимая неприемлемость для истории сослагательного наклонения, начнем с вопроса о том, насколько пакт был необходим Москве? При каких условиях можно было бы его не заключать, и как он повлиял на начало второй мировой войны?
- В.Б.: В принципе, этого пакта вполне могло и не быть. Вспомним историю. Острый военно-политический кризис в Европе, начало которому положила оккупация Германией Чехословакии в марте 1939 года - в нарушение Мюнхенского соглашения, вызвал большое беспокойство ведущих европейских держав. Англия и Франция попытались установить контакты с Советским Союзом сначала на политическом, а с лета 1939 года - и на военном уровне. Но, как показали дальнейшие события, целью переговоров со стороны Запада было не соглашение о совместных действиях, а шантаж Германии угрозой войны на два фронта, против чего в свое время предостерегал немцев Бисмарк и чем их напугала первая мировая война. Если бы эти переговоры дали практический результат, сложилась бы система коллективной безопасности в лице ведущих западных стран плюс Советский Союз. В этом случае пакта Молотова-Риббентропа просто бы не было. Но переговоры закончились ничем из-за разногласий сторон, в частности, в вопросе о том, каким конкретно странам предоставлять гарантии, а также в оценке "аншлюса" Австрии: Москва настаивала на признании этого события "косвенной агрессией" со стороны Германии. Более того, уже тогда были свидетельства (и это было известно Сталину), что если бы не состоялось заключение Московского договора о ненападении, то на это пошла бы Англия, так как премьер-министр Чемберлен был готов на сотрудничество с Берлином, несмотря на нарушение им Мюнхенского соглашения.
Что касается вопроса, как этот пакт повлиял на начало второй мировой войны, то скажу так: это был обычный пакт. Пакты заключали и до и после пакта Молотова-Риббентропа. Напомню: пакт Пилсудского - в январе 1934 года, между Германией и Польшей; Мюнхенское соглашение - в сентябре 1938 года, между Великобританией, Францией, Германией и Италией; в 1939 году Дания, Эстония и Латвия подписали договор о ненападении с Германией. Какова судьба этих документов – известно. В ОБСЕ предпочитают о них не вспоминать, хотя по сути они ничем не отличались от пакта Молотова-Риббентропа. То есть в данном случае никакой особой роли, с точки зрения международной практики, пакт не играл, просто руководство СССР решало те же задачи, что и другие страны: защита своего государства от нацистской Германии.
- Но, возможно, сыграли роль секретные приложения?
В.Б.: Для СССР они были призваны играть ту же роль, что и сам пакт. В них предполагалось, что Германия уступает Советскому Союзу в качестве зоны влияния Прибалтику, а точнее только Эстонию и Латвию, плюс Финляндию, часть Восточной Польши и часть Восточной Румынии. Но если это зона влияния, одинаково важная для обеих сторон, то, объективно говоря, Советский Союз в соответствии с этими положениями просто вытеснял Германию. Это первое. Второе: нельзя забывать, что в 1939 году не было, как в эпоху «холодной войны», биполярной системы международных отношений. То есть не было ситуации, когда "договорились две сверхдержавы". Наряду с Москвой и Берлином существовали другие не менее влиятельные участники мировой политики: Лондон, Париж, тот же Вашингтон.
- Можно ли считать, что война началась в результате сговора Москвы с Берлином, а не с Мюнхенского соглашения?
В.Б.: Германия была готова к нападению на Польшу гораздо раньше, чем был заключен пакт Молотова-Риббентропа. 23 августа - это неделя до начала второй мировой войны. За такой короткий отрезок времени войну подготовить нельзя, план войны с Польшей у Германии имелся с весны, а в августе все уже было готово к ее развязыванию. И Московский пакт лишь облегчил Германии захват Польши. Что касается Мюнхенского соглашения, то оно не просто ускорило начало второй мировой войны, но и сделало ее реальной. В Мюнхене как раз и произошел развал прежней, хотя бы и призрачной, системы коллективной безопасности. Дело в том, что с 1935 года у Советского Союза, Франции и Чехословакии был договор о взаимопомощи. Этот договор обеспечивал определенную безопасность. И то, что Франция отказалась от Чехословакии и, соответственно, не допустила возможности влияния Советского Союза, это и разрушило систему коллективной безопасности. И если до Мюнхенского соглашения еще можно было рассчитывать, что вторая мировая не начнется, то после Мюнхена это уже был вопрос времени.
- Если Германия уступила Советскому Союзу зону своего влияния, что она получила в ответ от Советского Союза?
- В.Б.: Она получила то, что Советский Союз в случае начала войны не будет помогать Польше.
- То есть, Польша была под германским влиянием?
- В.Б.: Нет. Под германским влиянием она могла оказаться, если бы в марте 1939 года уступила требованиям Германии в отношении так называемого "данцигского коридора". Но она не уступила и оказалась в зоне влияния Франции и Англии, которые дали гарантии Польше на оказание соответствующей помощи. Тем не менее, к осени Германия уже сконцентрировала войска на границе с Польшей, переговоры о совместных действиях СССР, Англии и Франции зашли в тупик, а Лондон готовился заключать с Берлином договор о ненападении. Дальнейшие события подтвердили, что главной целью западных стран было столкнуть Германию с Советским Союзом. Они не оказали никакой реальной помощи Польше во время ее захвата Германией. Если бы это произошло, немцы оказались бы в сложном положении, так как к тому времени Советский Союз ввел свои воинские части в Западную Украину и Западную Белоруссию. Узнав об этом, командующий немецкими войсками на этом направлении генерал Йодль первым делом задался вопросом: не означает ли это для Германии войну на два фронта?
- А.В.: Я хотел бы добавить одно замечание: при анализе летних событий 1939 года почему-то сознательно не учитывается исторический контекст. В частности, за скобки выносится то обстоятельство, что территории, которые упомянуты в дополнительном секретном протоколе пакта Молотова-Риббентропа, вообще-то в свое время были территориями Российской империи. Нам понятно, что, например, Россия сегодня может заявлять о своих особых интересах в Крыму или в Севастополе, потому что в нашей памяти живо то время, когда мы были гражданами единой страны, и это были наши территории. Точно так же для людей, живших в 1939 году, была свежа память о том, что и Польша, и Финляндия были частью Российской империи. Это важный психологический момент, объясняющий, почему действия Москвы в 1939 году, равно как и первое упоминание о секретных протоколах на Нюрнбергском процессе воспринимались в мире достаточно спокойно. Во всяком случае, менее остро, чем сейчас или, скажем, в 1989 году, когда на съезде Верховного совета Советский союз публично признал существование протоколов. Вообще нынешняя ситуация, связанная с решениями Европарламента и ОБСЕ, живо напоминает ситуацию времен холодной войны.
- В.Б.: Я бы хотел обратить внимание, что память у инициаторов этих компаний очень избирательна. В Литве, например, никто не хочет вспоминать, что эта страна как раз после пакта Молотова-Риббентропа получила Вильнюс. Или другой пример. Мне пришлось побывать в Польше, когда там проходили парламентские, а потом президентские выборы. Я был во Вроцлаве. Вроцлав – это бывший немецкий город Бреслау, который отошел к Польше после окончания второй мировой войны. Накануне выборов на центральной площади Вроцлава была развернута фотоэкспозиция с картами, посвященная пакту Молотова-Риббентропа, на которой было показано, сколько Советский Союз захватил у Польши земли. Так вот, на этих картах нигде я Бреслау не нашел. То есть того самого места, где развернута экспозиция. Потому что понятно, что это не Польша, это Германия. А они, так сказать, это корректно спрятали.
- Если кратко резюмировать, Сталин действовал в тех условиях, которые были на тот момент....
- В.Б.: Он действовал, прежде всего, в интересах безопасности собственного государства.
- Как можно оценить сравнение нацизма и сталинизма с этико-философской точки зрения?
- А.В.: Здесь - два аспекта. В резолюции ОБСЕ оговаривается сравнение тоталитарных режимов "без относительной идеологии". Эта оговорка абсолютно некорректна. Идеология в данном случае - это целеполагание или, скажем так, конечная цель. С этой точки зрения нацизм - это утверждение, что есть неполноценные народы и расы, которые надо уничтожать, в лучшем случае - сделать рабами для "полноценных арийцев". Это все есть в документах Нюрнбергского процесса. Политика СССР была противоположной - дружба народов, запрет на утверждения о превосходстве какого-либо народа. Уж как это у нас получалось - это другой вопрос. То есть данная оговорка – это ничто иное, как попытка обелить фашизм.
Другой аспект предполагает сравнение двух режимов по степени их тоталитарности, репрессивности. Здесь тоже не все корректно. Страшная правда заключается в том, что демократические режимы также репрессивны. Например, что такое налеты англо-американской авиации на немецкие города? Это репрессивная государственная политика, политика подавления военного времени. Ведь бомбили не военные объекты, а бомбили города, причем центры городов. Гамбург был просто стерт в песок в один день. Когда СССР 30 ноября 1939 года по ошибке сбросил несколько бомб на Хельсинки (тогда погибли 90 человек) Рузвельт сразу направил гневное письмо Сталину. Так, Англия и США не просто бомбили, они уничтожали города, стирали с лица земли. До сих пор оценки этого нет. А уничтожение двух японских городов? А бомбардировки Югославии, Ирака с замалчиванием количества жертв мирных жителей?
- Но Сталин и Гитлер применяли репрессии против своего населения и вне военного времени.
- В.Н.: Германия, руководствуясь расистскими, националистическими концепциями применяла репрессии не против своего "арийского" населения, а против населения других государств или т.н. "инородцев". Проводила ярко выраженную расовую политику. В Советском Союзе такого не существовало. Да и газовых камер не было. Короче говоря, все сравнения делаются по весьма упрощенной схеме, без учета многих принципиальных факторов, в отрыве от исторического контекста.
- А.В.: О целях же этого мы уже говорили. По сути, все это двойные стандарты. Есть веские основания считать, что Запад санкционировал московские показательные процессы 1937 года, в том же году западные интеллектуалы, в частности Лион Фейхтвангер, с восхищением писали о Сталине как о "демократическом диктаторе". Дело в том, что отказ Сталина от коммуноглобализма, это как раз то, что заставило западных политиков поддерживать Сталина рассматривался на Западе как меньшее зло по сравнению с претензиями Гитлера на мировое господство или идеей Троцкого о мировой революции. Другими словами, когда нужно, европейская интеллектуальная элита будет восхищаться Сталиным, когда возникнет другая историческая ситуация, - ставить сталинский режим на одну доску с гитлеровским.
- Можно ли сказать, что, отождествляя нацизм и сталинизм, Запад стремится избавиться от комплекса собственной вины за подспудное участие в реализации нацистского проекта?
- А.В.: И это присутствует. Только два уточнения. Во-первых, я не думаю, что у правящей западной элиты есть комплексы. Во-вторых, не косвенное участие, а прямое. Именно правящая элита Запада подталкивала гитлеровскую Германию к агрессии против СССР. Точно так же, как в какие-то периоды она готова была вступать в союзнические отношения со Сталиным, закрывать глаза на ужасы сталинского режима, потому что еще большую опасность представлял собой Гитлер.
- Эти резолюции нацелены на современную Россию – для принижения ее роли правопреемника СССР - державы-победительницы. Какое влияние резолюции могут оказать на восприятие России в мире, могут ли иметь юридические последствия, в том числе по возмещению ущерба?
- А.В.: При наличии политической воли нашего руководства они не могут иметь никаких последствий. Задача нынешних российских политических лидеров заключается в том, чтобы примирить все три периода отечественной истории, чтобы после мучительных потрясений XX века, когда мы пережили 4 революции, выработать в стране уважительное отношение и к имперскому прошлому, и к советскому прошлому, и не рушить нынешнюю российскую государственность. Я думаю, что именно с этой целью президентом Д.А.Медведевым был подписан указ о борьбе с фальсификациями истории в ущерб государственным интересам России. И в духе этого указа мы не должны заниматься "садомазохистским оплевыванием" прошлого нашей Родины, какое бы оно ни было - ленинское, сталинское, хрущевское или брежневское. И тенденции общественно-политического развития свидетельствуют о том, что мы постепенно учимся защищать национально-государственные интересы.
- Если бы Вы были в составе комиссии по фальсификации истории, какие меры Вы предложили?
- В.Б.: Очевидно, что, прежде всего, нужно повысить роль и влияние исторической науки. История - это не политика. Нужно исключить возможность использования ее в конъюнктурных целях. Это в полной мере касается и наших уважаемых СМИ, где нередко выступают не те, кто что-то нашел или открыл, а те, кто имеет хорошие лоббистские возможности. И невероятные вещи выдаёт за истину. Я бы призвал журналистов к профессиональному, более ответственному обращению с Наукой.
- Понимая неприемлемость для истории сослагательного наклонения, начнем с вопроса о том, насколько пакт был необходим Москве? При каких условиях можно было бы его не заключать, и как он повлиял на начало второй мировой войны?
- В.Б.: В принципе, этого пакта вполне могло и не быть. Вспомним историю. Острый военно-политический кризис в Европе, начало которому положила оккупация Германией Чехословакии в марте 1939 года - в нарушение Мюнхенского соглашения, вызвал большое беспокойство ведущих европейских держав. Англия и Франция попытались установить контакты с Советским Союзом сначала на политическом, а с лета 1939 года - и на военном уровне. Но, как показали дальнейшие события, целью переговоров со стороны Запада было не соглашение о совместных действиях, а шантаж Германии угрозой войны на два фронта, против чего в свое время предостерегал немцев Бисмарк и чем их напугала первая мировая война. Если бы эти переговоры дали практический результат, сложилась бы система коллективной безопасности в лице ведущих западных стран плюс Советский Союз. В этом случае пакта Молотова-Риббентропа просто бы не было. Но переговоры закончились ничем из-за разногласий сторон, в частности, в вопросе о том, каким конкретно странам предоставлять гарантии, а также в оценке "аншлюса" Австрии: Москва настаивала на признании этого события "косвенной агрессией" со стороны Германии. Более того, уже тогда были свидетельства (и это было известно Сталину), что если бы не состоялось заключение Московского договора о ненападении, то на это пошла бы Англия, так как премьер-министр Чемберлен был готов на сотрудничество с Берлином, несмотря на нарушение им Мюнхенского соглашения.
Что касается вопроса, как этот пакт повлиял на начало второй мировой войны, то скажу так: это был обычный пакт. Пакты заключали и до и после пакта Молотова-Риббентропа. Напомню: пакт Пилсудского - в январе 1934 года, между Германией и Польшей; Мюнхенское соглашение - в сентябре 1938 года, между Великобританией, Францией, Германией и Италией; в 1939 году Дания, Эстония и Латвия подписали договор о ненападении с Германией. Какова судьба этих документов – известно. В ОБСЕ предпочитают о них не вспоминать, хотя по сути они ничем не отличались от пакта Молотова-Риббентропа. То есть в данном случае никакой особой роли, с точки зрения международной практики, пакт не играл, просто руководство СССР решало те же задачи, что и другие страны: защита своего государства от нацистской Германии.
- Но, возможно, сыграли роль секретные приложения?
В.Б.: Для СССР они были призваны играть ту же роль, что и сам пакт. В них предполагалось, что Германия уступает Советскому Союзу в качестве зоны влияния Прибалтику, а точнее только Эстонию и Латвию, плюс Финляндию, часть Восточной Польши и часть Восточной Румынии. Но если это зона влияния, одинаково важная для обеих сторон, то, объективно говоря, Советский Союз в соответствии с этими положениями просто вытеснял Германию. Это первое. Второе: нельзя забывать, что в 1939 году не было, как в эпоху «холодной войны», биполярной системы международных отношений. То есть не было ситуации, когда "договорились две сверхдержавы". Наряду с Москвой и Берлином существовали другие не менее влиятельные участники мировой политики: Лондон, Париж, тот же Вашингтон.
- Можно ли считать, что война началась в результате сговора Москвы с Берлином, а не с Мюнхенского соглашения?
В.Б.: Германия была готова к нападению на Польшу гораздо раньше, чем был заключен пакт Молотова-Риббентропа. 23 августа - это неделя до начала второй мировой войны. За такой короткий отрезок времени войну подготовить нельзя, план войны с Польшей у Германии имелся с весны, а в августе все уже было готово к ее развязыванию. И Московский пакт лишь облегчил Германии захват Польши. Что касается Мюнхенского соглашения, то оно не просто ускорило начало второй мировой войны, но и сделало ее реальной. В Мюнхене как раз и произошел развал прежней, хотя бы и призрачной, системы коллективной безопасности. Дело в том, что с 1935 года у Советского Союза, Франции и Чехословакии был договор о взаимопомощи. Этот договор обеспечивал определенную безопасность. И то, что Франция отказалась от Чехословакии и, соответственно, не допустила возможности влияния Советского Союза, это и разрушило систему коллективной безопасности. И если до Мюнхенского соглашения еще можно было рассчитывать, что вторая мировая не начнется, то после Мюнхена это уже был вопрос времени.
- Если Германия уступила Советскому Союзу зону своего влияния, что она получила в ответ от Советского Союза?
- В.Б.: Она получила то, что Советский Союз в случае начала войны не будет помогать Польше.
- То есть, Польша была под германским влиянием?
- В.Б.: Нет. Под германским влиянием она могла оказаться, если бы в марте 1939 года уступила требованиям Германии в отношении так называемого "данцигского коридора". Но она не уступила и оказалась в зоне влияния Франции и Англии, которые дали гарантии Польше на оказание соответствующей помощи. Тем не менее, к осени Германия уже сконцентрировала войска на границе с Польшей, переговоры о совместных действиях СССР, Англии и Франции зашли в тупик, а Лондон готовился заключать с Берлином договор о ненападении. Дальнейшие события подтвердили, что главной целью западных стран было столкнуть Германию с Советским Союзом. Они не оказали никакой реальной помощи Польше во время ее захвата Германией. Если бы это произошло, немцы оказались бы в сложном положении, так как к тому времени Советский Союз ввел свои воинские части в Западную Украину и Западную Белоруссию. Узнав об этом, командующий немецкими войсками на этом направлении генерал Йодль первым делом задался вопросом: не означает ли это для Германии войну на два фронта?
- А.В.: Я хотел бы добавить одно замечание: при анализе летних событий 1939 года почему-то сознательно не учитывается исторический контекст. В частности, за скобки выносится то обстоятельство, что территории, которые упомянуты в дополнительном секретном протоколе пакта Молотова-Риббентропа, вообще-то в свое время были территориями Российской империи. Нам понятно, что, например, Россия сегодня может заявлять о своих особых интересах в Крыму или в Севастополе, потому что в нашей памяти живо то время, когда мы были гражданами единой страны, и это были наши территории. Точно так же для людей, живших в 1939 году, была свежа память о том, что и Польша, и Финляндия были частью Российской империи. Это важный психологический момент, объясняющий, почему действия Москвы в 1939 году, равно как и первое упоминание о секретных протоколах на Нюрнбергском процессе воспринимались в мире достаточно спокойно. Во всяком случае, менее остро, чем сейчас или, скажем, в 1989 году, когда на съезде Верховного совета Советский союз публично признал существование протоколов. Вообще нынешняя ситуация, связанная с решениями Европарламента и ОБСЕ, живо напоминает ситуацию времен холодной войны.
- В.Б.: Я бы хотел обратить внимание, что память у инициаторов этих компаний очень избирательна. В Литве, например, никто не хочет вспоминать, что эта страна как раз после пакта Молотова-Риббентропа получила Вильнюс. Или другой пример. Мне пришлось побывать в Польше, когда там проходили парламентские, а потом президентские выборы. Я был во Вроцлаве. Вроцлав – это бывший немецкий город Бреслау, который отошел к Польше после окончания второй мировой войны. Накануне выборов на центральной площади Вроцлава была развернута фотоэкспозиция с картами, посвященная пакту Молотова-Риббентропа, на которой было показано, сколько Советский Союз захватил у Польши земли. Так вот, на этих картах нигде я Бреслау не нашел. То есть того самого места, где развернута экспозиция. Потому что понятно, что это не Польша, это Германия. А они, так сказать, это корректно спрятали.
- Если кратко резюмировать, Сталин действовал в тех условиях, которые были на тот момент....
- В.Б.: Он действовал, прежде всего, в интересах безопасности собственного государства.
- Как можно оценить сравнение нацизма и сталинизма с этико-философской точки зрения?
- А.В.: Здесь - два аспекта. В резолюции ОБСЕ оговаривается сравнение тоталитарных режимов "без относительной идеологии". Эта оговорка абсолютно некорректна. Идеология в данном случае - это целеполагание или, скажем так, конечная цель. С этой точки зрения нацизм - это утверждение, что есть неполноценные народы и расы, которые надо уничтожать, в лучшем случае - сделать рабами для "полноценных арийцев". Это все есть в документах Нюрнбергского процесса. Политика СССР была противоположной - дружба народов, запрет на утверждения о превосходстве какого-либо народа. Уж как это у нас получалось - это другой вопрос. То есть данная оговорка – это ничто иное, как попытка обелить фашизм.
Другой аспект предполагает сравнение двух режимов по степени их тоталитарности, репрессивности. Здесь тоже не все корректно. Страшная правда заключается в том, что демократические режимы также репрессивны. Например, что такое налеты англо-американской авиации на немецкие города? Это репрессивная государственная политика, политика подавления военного времени. Ведь бомбили не военные объекты, а бомбили города, причем центры городов. Гамбург был просто стерт в песок в один день. Когда СССР 30 ноября 1939 года по ошибке сбросил несколько бомб на Хельсинки (тогда погибли 90 человек) Рузвельт сразу направил гневное письмо Сталину. Так, Англия и США не просто бомбили, они уничтожали города, стирали с лица земли. До сих пор оценки этого нет. А уничтожение двух японских городов? А бомбардировки Югославии, Ирака с замалчиванием количества жертв мирных жителей?
- Но Сталин и Гитлер применяли репрессии против своего населения и вне военного времени.
- В.Н.: Германия, руководствуясь расистскими, националистическими концепциями применяла репрессии не против своего "арийского" населения, а против населения других государств или т.н. "инородцев". Проводила ярко выраженную расовую политику. В Советском Союзе такого не существовало. Да и газовых камер не было. Короче говоря, все сравнения делаются по весьма упрощенной схеме, без учета многих принципиальных факторов, в отрыве от исторического контекста.
- А.В.: О целях же этого мы уже говорили. По сути, все это двойные стандарты. Есть веские основания считать, что Запад санкционировал московские показательные процессы 1937 года, в том же году западные интеллектуалы, в частности Лион Фейхтвангер, с восхищением писали о Сталине как о "демократическом диктаторе". Дело в том, что отказ Сталина от коммуноглобализма, это как раз то, что заставило западных политиков поддерживать Сталина рассматривался на Западе как меньшее зло по сравнению с претензиями Гитлера на мировое господство или идеей Троцкого о мировой революции. Другими словами, когда нужно, европейская интеллектуальная элита будет восхищаться Сталиным, когда возникнет другая историческая ситуация, - ставить сталинский режим на одну доску с гитлеровским.
- Можно ли сказать, что, отождествляя нацизм и сталинизм, Запад стремится избавиться от комплекса собственной вины за подспудное участие в реализации нацистского проекта?
- А.В.: И это присутствует. Только два уточнения. Во-первых, я не думаю, что у правящей западной элиты есть комплексы. Во-вторых, не косвенное участие, а прямое. Именно правящая элита Запада подталкивала гитлеровскую Германию к агрессии против СССР. Точно так же, как в какие-то периоды она готова была вступать в союзнические отношения со Сталиным, закрывать глаза на ужасы сталинского режима, потому что еще большую опасность представлял собой Гитлер.
- Эти резолюции нацелены на современную Россию – для принижения ее роли правопреемника СССР - державы-победительницы. Какое влияние резолюции могут оказать на восприятие России в мире, могут ли иметь юридические последствия, в том числе по возмещению ущерба?
- А.В.: При наличии политической воли нашего руководства они не могут иметь никаких последствий. Задача нынешних российских политических лидеров заключается в том, чтобы примирить все три периода отечественной истории, чтобы после мучительных потрясений XX века, когда мы пережили 4 революции, выработать в стране уважительное отношение и к имперскому прошлому, и к советскому прошлому, и не рушить нынешнюю российскую государственность. Я думаю, что именно с этой целью президентом Д.А.Медведевым был подписан указ о борьбе с фальсификациями истории в ущерб государственным интересам России. И в духе этого указа мы не должны заниматься "садомазохистским оплевыванием" прошлого нашей Родины, какое бы оно ни было - ленинское, сталинское, хрущевское или брежневское. И тенденции общественно-политического развития свидетельствуют о том, что мы постепенно учимся защищать национально-государственные интересы.
- Если бы Вы были в составе комиссии по фальсификации истории, какие меры Вы предложили?
- В.Б.: Очевидно, что, прежде всего, нужно повысить роль и влияние исторической науки. История - это не политика. Нужно исключить возможность использования ее в конъюнктурных целях. Это в полной мере касается и наших уважаемых СМИ, где нередко выступают не те, кто что-то нашел или открыл, а те, кто имеет хорошие лоббистские возможности. И невероятные вещи выдаёт за истину. Я бы призвал журналистов к профессиональному, более ответственному обращению с Наукой.
Также по теме:
Актуально