17 июня 2011 / 12:03
Николай Ямской, обозреватель
Ровно 75 лет назад не стало великого русского писателя Максима Алексеевича Горького. Не "стало" или "был убит"? Буквально со дня его смерти 18 июня 1936 г. и по сию пору этот вопрос для общества остается "в тумане" и не перестает быть предметом интереса исследователей и публики. Похоже, по-прежнему, всё сходится к двум одинаково драматичным версиям.
Первый по времени ответ был приготовлен в ходе одного из самых легендарных сталинских процессов над участниками "право-трокистского блока" в 1938 году. Вдохновителями, согласно обвинению, оказались "подлые наймиты, подосланные коварными врагами народа и Советской власти с находящимся тогда в изгнании за границей Львом Троцким".
В число же главных исполнителей преступления попали "давшие признательные показания" три очень приближенных к Горькому человека. Это были два его лечащих их врача – доктора Л.Левин и Д.Плетнев. И личный секретарь – он же поверенное лицо писателя П.Крючков. Первые, согласно материалам дела, угробили своего пациента "путем заведомо неправильного лечения". А третий, не будучи медиком, действовал в том же направлении, но с особой изощренностью и коварством, ибо разрушал здоровье своего шефа тем, что, цитирую, "оставлял открытыми окна в спальне, в сырую погоду выводил в сад к костру, чтобы создать вредную разницу температур, увлекал писателя работой, вызывая тем самым чрезмерное его утомление…".
За два года до смерти Горького он же, Крючков, нанес Максиму Алексеевичу самый страшный психологический удар, от которого тот так и не оправился. В обманчиво погожий день 2 мая 1934 года на берегу Москвы-реки, где находилась дача писателя, он напоил его сына Максима Пешкова коньяком и уснувшего оставил лежать на сырой, еще холодной земле. В результате, Макс получил воспаление легких и вскоре скончался…
После смерти вождя "всех народов" и по результатам осуществленной во времена "хрущевской оттепели" прокурорской проверки признания всех троих фигурантов были квалифицированы как "выбитый под пытками самооговор". Их посмертно реабилитировали, вернув честное имя. Нехороший шлейф остался лишь за Крючковым: все-таки как можно было бросить на холодном, сыром берегу и без того не блещущего здоровьем молодого человека…
Очевидная инспирированность "право-троцкистского" следа в печальной истории кончины Горького утвердила в рядах охотников за истиной новую версию. Согласно ей великий пролетарский писатель – а до этого и его сын - были отравлены сотрудниками ЧК-ОГПУ по тайному указанию самого Сталина. Определенные резоны в таком предположении были. Вождь прекрасно осознавал, что Горькому многое претит и в нем самом, и в большевистской власти. Но, как опытный режиссер политических постановок, больше думал о той роли, которую отвел этому авторитетному в стране и мире литератору в деле создания Союза писателей СССР – этого, по сталинскому замыслу, своеобразного суперведомства по управлению творческой интеллигенцией.
Идея прошла со скрипом. Ссылаясь на ухудшение здоровья, Горький всячески отвиливал. А трагическая гибель сына и вовсе выбила его из колеи, из-за чего открытие учредительного съезда в 1934 году пришлось даже сдвинуть на целый месяц. Так что гибель Максима Пешкова и связанное с этим сумеречное состояние его отца тогда Сталину были совсем не с руки.
Иное дело 1936 год. Тогда уже взлелеянный вождем "литературный генерал", личная неприязнь которого к нему самому и строю становилась все более непредсказуемой, свою роль отыграл. Однако означало ли данное обстоятельство, что руки у Сталина были наконец-то развязаны?
Судя по тому, что "материалы" для процесса извлекли лишь два года спустя, никакой нужды в спешке, в общем-то, тогда не было. Более того, вождь безусловно был информирован, что Горький и так не жилец. Доказательство тому невзрачная синенькая тетрадочка, в содержание которой Сталина не могли не посвятить. Речь в данном случае идет об истории болезни Горького. На увлеченно занятом выполнением срочного кремлевского заказа суде 1938 года она даже не фигурировала. Зато полстолетия после томилась себе в архиве КГБ. Только в начале 1990-х годов этот документик рассекретили. Тогда-то и появилась возможность передать ее для изучения авторитетной медицинской комиссии.
Скрупулезно изучив документы, эксперты единодушно пришли к двум выводам. Первый состоял в том, что при имевшихся в середине 1930-х годов возможностях лечение проводилось абсолютно правильно. Второй касался результатов вскрытия, которое никаких следов яда в организме Горького не обнаружило, а лишь подтвердило крайнюю его изношенность. Другие зафиксированные в истории болезни факты говорили о том, что пациент и сам уж не видел смысла беречься. Чего стоит, например, всего одна такая фраза: "Тяжелый легочный больной Горький выкуривал в день по 75(!) папирос".
Довершает картину письменно оформленное свидетельство чрезвычайно преданного, искренне Горьким любимого человека - медсестры О.Чертковой. Ей довелось присутствовать на вскрытии. После она записала в своем дневнике: "…У него плевра приросла, как корсет. И когда ее отдирали – она ломалась, до того обызвестковалась".
Тем не менее, до сих пор, в биографических справочниках любят писать "умер при невыясненных обстоятельствах".
Кстати, кое-что что еще из "копилки невыясненных обстоятельств". Но в данном случае, не из истории болезни Горького, а о совершенно обойденном до сих пор факте, существенно меняющем картину смерти его сына. Поведала мне о том в 2002 году Зоя Петровна Кусургашева – внебрачная дочь Крючкова и Полины Тимофеевной Кусургашевой, горьковской именной стипендиатки, последние годы входивший в узкий домашний круг пролетарского писателя.
Так вот! В тот злополучный майский день 1934 года она вместе со всей остальной компанией находилась на даче в подмосковных Горках. И рассказывая через много лет дочери об отце, с оглядкой поведала, что Павел Крючков тогда задержался по каким-то делам в Москве. А с "Максом" на берегу коньяк распивал совсем другой человек. Прибывший в Горки Крючков обнаружил его уже тогда, когда тот в одиночестве подымался по лестнице от реки. Узнав от него, что Максим остался спать на берегу, секретарь Горького бросился вниз, растолкал молодого человека и привел его в дом. Уже к вечеру у Макса резко подскочила температура. Антибиотиков тогда не было. А стараний врачей оказалось недостаточно. Через девять дней Максим Пешков угас…
А вот собутыльник даже не чихнул. Полина рассказала, что тот в ту пору увлекался "моржеванием". И назвала его имя – Павел Федорович Юдин.
Чем же был славен этот "человек из стали"? В дом Горького этот 35-летний на тот момент выдвиженец из комсомольско-партийной среды и занимавший в ту пору пост главы Института красной профессуры, стал вхож благодаря полномочиям, которыми в тот момент обладали лишь особо доверенные сталинские бойцы. Ибо еще исполнял и обязанности оргсекретаря по подготовке того самого 1-го съезда советских писателей, который так был нужен Генсеку. Как Павел Федорович цементировал разнородные ряды советских писателей – отдельная песня. Достаточно сказать, что важной организационной вехой явилась его совместно тогда с Фадеевым написанная в "Правду" статья "О социалистическом реализме". Ее текст был рассмотрен и утвержден на Политбюро ЦК ВКП(б) через четверо суток после памятного эпизода на берегу Москвы-реки. И опубликован 11 мая 1934 – как раз в день смерти Максима Пешкова.
Далее товарищ Юдин уверенно пошел в гору. Когда в 1938 году на Лубянке из Крючкова выбивали смертным боем признательные показания, Павел Федорович стал главой Объединения государственных издательств РСФСР (ОГИЗ), то есть, по существу, возглавил все издательское дело в стране. Потом, заняв пост директора Института философии АН СССР, залетел на теоретические высоты "марксистско-ленинской науки". И даже став членом–корреспондентом Академии наук СССР, сначала поработал референтом у самого товарища Сталина, а на состоявшемся в октябре 1952 года пленуме партийного штаба стал кандидатом в Президиум ЦК, одним из 36 особо приближенных к вождю лиц.
И что интересно: никто, никогда не задал ему вопрос, а где же он был 2 мая 1934 года и что там делал?
Да и зачем? Главное, что сам товарищ Сталин держал этого партийного бойца на особом кадровом прицеле. Видно понимал, что сам он – в силах лишь сообщить своей личной власти мысль и общее направление. А движение - придают такие вот люди особого склада.
Всегда под рукой. Всегда готовые выполнить любое задание любого правительства.
Первый по времени ответ был приготовлен в ходе одного из самых легендарных сталинских процессов над участниками "право-трокистского блока" в 1938 году. Вдохновителями, согласно обвинению, оказались "подлые наймиты, подосланные коварными врагами народа и Советской власти с находящимся тогда в изгнании за границей Львом Троцким".
В число же главных исполнителей преступления попали "давшие признательные показания" три очень приближенных к Горькому человека. Это были два его лечащих их врача – доктора Л.Левин и Д.Плетнев. И личный секретарь – он же поверенное лицо писателя П.Крючков. Первые, согласно материалам дела, угробили своего пациента "путем заведомо неправильного лечения". А третий, не будучи медиком, действовал в том же направлении, но с особой изощренностью и коварством, ибо разрушал здоровье своего шефа тем, что, цитирую, "оставлял открытыми окна в спальне, в сырую погоду выводил в сад к костру, чтобы создать вредную разницу температур, увлекал писателя работой, вызывая тем самым чрезмерное его утомление…".
За два года до смерти Горького он же, Крючков, нанес Максиму Алексеевичу самый страшный психологический удар, от которого тот так и не оправился. В обманчиво погожий день 2 мая 1934 года на берегу Москвы-реки, где находилась дача писателя, он напоил его сына Максима Пешкова коньяком и уснувшего оставил лежать на сырой, еще холодной земле. В результате, Макс получил воспаление легких и вскоре скончался…
После смерти вождя "всех народов" и по результатам осуществленной во времена "хрущевской оттепели" прокурорской проверки признания всех троих фигурантов были квалифицированы как "выбитый под пытками самооговор". Их посмертно реабилитировали, вернув честное имя. Нехороший шлейф остался лишь за Крючковым: все-таки как можно было бросить на холодном, сыром берегу и без того не блещущего здоровьем молодого человека…
Очевидная инспирированность "право-троцкистского" следа в печальной истории кончины Горького утвердила в рядах охотников за истиной новую версию. Согласно ей великий пролетарский писатель – а до этого и его сын - были отравлены сотрудниками ЧК-ОГПУ по тайному указанию самого Сталина. Определенные резоны в таком предположении были. Вождь прекрасно осознавал, что Горькому многое претит и в нем самом, и в большевистской власти. Но, как опытный режиссер политических постановок, больше думал о той роли, которую отвел этому авторитетному в стране и мире литератору в деле создания Союза писателей СССР – этого, по сталинскому замыслу, своеобразного суперведомства по управлению творческой интеллигенцией.
Идея прошла со скрипом. Ссылаясь на ухудшение здоровья, Горький всячески отвиливал. А трагическая гибель сына и вовсе выбила его из колеи, из-за чего открытие учредительного съезда в 1934 году пришлось даже сдвинуть на целый месяц. Так что гибель Максима Пешкова и связанное с этим сумеречное состояние его отца тогда Сталину были совсем не с руки.
Иное дело 1936 год. Тогда уже взлелеянный вождем "литературный генерал", личная неприязнь которого к нему самому и строю становилась все более непредсказуемой, свою роль отыграл. Однако означало ли данное обстоятельство, что руки у Сталина были наконец-то развязаны?
Судя по тому, что "материалы" для процесса извлекли лишь два года спустя, никакой нужды в спешке, в общем-то, тогда не было. Более того, вождь безусловно был информирован, что Горький и так не жилец. Доказательство тому невзрачная синенькая тетрадочка, в содержание которой Сталина не могли не посвятить. Речь в данном случае идет об истории болезни Горького. На увлеченно занятом выполнением срочного кремлевского заказа суде 1938 года она даже не фигурировала. Зато полстолетия после томилась себе в архиве КГБ. Только в начале 1990-х годов этот документик рассекретили. Тогда-то и появилась возможность передать ее для изучения авторитетной медицинской комиссии.
Скрупулезно изучив документы, эксперты единодушно пришли к двум выводам. Первый состоял в том, что при имевшихся в середине 1930-х годов возможностях лечение проводилось абсолютно правильно. Второй касался результатов вскрытия, которое никаких следов яда в организме Горького не обнаружило, а лишь подтвердило крайнюю его изношенность. Другие зафиксированные в истории болезни факты говорили о том, что пациент и сам уж не видел смысла беречься. Чего стоит, например, всего одна такая фраза: "Тяжелый легочный больной Горький выкуривал в день по 75(!) папирос".
Довершает картину письменно оформленное свидетельство чрезвычайно преданного, искренне Горьким любимого человека - медсестры О.Чертковой. Ей довелось присутствовать на вскрытии. После она записала в своем дневнике: "…У него плевра приросла, как корсет. И когда ее отдирали – она ломалась, до того обызвестковалась".
Тем не менее, до сих пор, в биографических справочниках любят писать "умер при невыясненных обстоятельствах".
Кстати, кое-что что еще из "копилки невыясненных обстоятельств". Но в данном случае, не из истории болезни Горького, а о совершенно обойденном до сих пор факте, существенно меняющем картину смерти его сына. Поведала мне о том в 2002 году Зоя Петровна Кусургашева – внебрачная дочь Крючкова и Полины Тимофеевной Кусургашевой, горьковской именной стипендиатки, последние годы входивший в узкий домашний круг пролетарского писателя.
Так вот! В тот злополучный майский день 1934 года она вместе со всей остальной компанией находилась на даче в подмосковных Горках. И рассказывая через много лет дочери об отце, с оглядкой поведала, что Павел Крючков тогда задержался по каким-то делам в Москве. А с "Максом" на берегу коньяк распивал совсем другой человек. Прибывший в Горки Крючков обнаружил его уже тогда, когда тот в одиночестве подымался по лестнице от реки. Узнав от него, что Максим остался спать на берегу, секретарь Горького бросился вниз, растолкал молодого человека и привел его в дом. Уже к вечеру у Макса резко подскочила температура. Антибиотиков тогда не было. А стараний врачей оказалось недостаточно. Через девять дней Максим Пешков угас…
А вот собутыльник даже не чихнул. Полина рассказала, что тот в ту пору увлекался "моржеванием". И назвала его имя – Павел Федорович Юдин.
Чем же был славен этот "человек из стали"? В дом Горького этот 35-летний на тот момент выдвиженец из комсомольско-партийной среды и занимавший в ту пору пост главы Института красной профессуры, стал вхож благодаря полномочиям, которыми в тот момент обладали лишь особо доверенные сталинские бойцы. Ибо еще исполнял и обязанности оргсекретаря по подготовке того самого 1-го съезда советских писателей, который так был нужен Генсеку. Как Павел Федорович цементировал разнородные ряды советских писателей – отдельная песня. Достаточно сказать, что важной организационной вехой явилась его совместно тогда с Фадеевым написанная в "Правду" статья "О социалистическом реализме". Ее текст был рассмотрен и утвержден на Политбюро ЦК ВКП(б) через четверо суток после памятного эпизода на берегу Москвы-реки. И опубликован 11 мая 1934 – как раз в день смерти Максима Пешкова.
Далее товарищ Юдин уверенно пошел в гору. Когда в 1938 году на Лубянке из Крючкова выбивали смертным боем признательные показания, Павел Федорович стал главой Объединения государственных издательств РСФСР (ОГИЗ), то есть, по существу, возглавил все издательское дело в стране. Потом, заняв пост директора Института философии АН СССР, залетел на теоретические высоты "марксистско-ленинской науки". И даже став членом–корреспондентом Академии наук СССР, сначала поработал референтом у самого товарища Сталина, а на состоявшемся в октябре 1952 года пленуме партийного штаба стал кандидатом в Президиум ЦК, одним из 36 особо приближенных к вождю лиц.
И что интересно: никто, никогда не задал ему вопрос, а где же он был 2 мая 1934 года и что там делал?
Да и зачем? Главное, что сам товарищ Сталин держал этого партийного бойца на особом кадровом прицеле. Видно понимал, что сам он – в силах лишь сообщить своей личной власти мысль и общее направление. А движение - придают такие вот люди особого склада.
Всегда под рукой. Всегда готовые выполнить любое задание любого правительства.
Актуально