Эта весть облетела весь мир и шокировала миллионы людей. Пекинский подросток, загоревшись желанием купить себе модный iPad (для не очень «продвинутых» - по сути, карманный компьютер для связи в Интернете), нашёл торговцев человеческими органами и продал им свою почку. Сразу из больничной палаты, где его оперировали, молодой человек пошёл покупать себе вожделенный прибор. А почку получил богатый бизнесмен.
История эта, по-моему, говорит о многом, очень многом. Прежде всего – о силе той страсти молодого человека быть современным, модным, выглядеть преуспевающим, которая толкает его даже на безумные поступки. Но ведь, более того, невозможность обладать современными средствами связи, тем же Интернетом, мобильником и прочими новшествами IT-технологий выключает юношу или девушку из современного информационного поля, из сферы ставшего глобальным социального общения, снижает возможности образования, самообразования, карьерного роста, а в конечном итоге отбрасывает в среду маргиналов.
Не случайно во время молодежных бунтов, скажем, в Лондоне молодежь тащила из магазинов главным образом компьютеры и другую современную технику. Не просто для себя, разумеется, а сознавая, что уж это-то удастся продать друзьям и знакомым. И сами молодежные бунты в Англии, Франции, Германии, в других наиболее и менее развитых странах объясняются, на мой взгляд, прежде всего социальным неравенством, материальным расслоением общества и, особенно, связанным с этим моральным унижением людей. Это касается не только молодежи. Но молодые люди ощущают унижение и несправедливость особенно остро, а мигранты, этические группы, которые наиболее бедны и унижены, служат не катализатором даже, а провокационным элементом внутри недовольной молодежной среды.
Но речь должна идти действительно не только о молодежных проблемах. Современное общество в целом переживает сейчас некое внутреннее напряжение, которое всё чаще, неожиданно и в разных местах, вырывается наружу. Так же, как напряжение земной коры вдруг разряжается землетрясениями и извержениями вулканов. Каждый из этих выплесков вроде бы имеет свои конкретные причины и свои особенности – социальные взрывы в Париже, в Будапеште, на нашей Манежной площади, волна мятежей или революций в арабском мире, локальные конфликты и войны, чаще всего – на Ближнем Востоке, почти ежедневные террористические акции по всему земному шару…
Политики, политологи и прокуроры ищут объяснения этим явлениям и находят либо в неразумных действиях властей, либо в экстравагантном поведении каких-то социальных групп и экстремистских организаций. Но все же у всех этих вроде бы разнородных явлений есть, думается, некие общие, глубинные причины.
Если мы всмотримся в такого рода события, то обнаружим, что чаще всего это не конфликт каких-то однородных, равных в общественном положении сил, а скорее – таких, когда одни обладают некими привилегиями, а другие их лишены и тем унижены. На поверхности – бедные и богатые люди, бедные и богатые страны, но это не всё и, может быть, даже не главное. Это привилегированные и ущемлённые в чём-то слои общества, может быть, условно и обобщенно можно сказать – элиты и маргиналы. Не только в чисто материальном смысле. Иногда это, скажем, коренное население страны и иммигранты, представители господствующей конфессии и как бы периферийной. Однако в основе почти всегда – различие в общественном положении, а часто и в правовом.
История не знает достаточно однородных обществ: патриции и плебеи, феодалы и масса подчиненного им простого люда, крупный капитал и наемные работники – множество вариантов расслоения на высшие и подчиненные им низшие слои. Средний класс – явления более позднего развития, но и эти как бы срединные слои до сих пор не сняли до конца проблему разделения общества на элитарные и, если не маргинальные, то всё же другого, второго порядка слои.
Крах «реального социализма», казалось, похоронил мечты о социально однородном обществе, о социальном равенстве и социальной справедливости. Попытки реализовать идеалы этого рода всегда оказывались несостоятельными, а теперь представляются окончательно дискредитированными как не жизненные. В экономике равенство или, как стали чаще говорить, уравниловка, подрывало стимулы к росту производительности труда, предприимчивости, более эффективному использованию ресурсов общества. А в политической и социальной сфере «социалистическая демократия», провозглашенные принципы общего равенства и участия превращались в карикатуру, когда одни всё же оказывались «равнее» других, и в борьбу на ступенях иерархической лестницы.
Когда «реальный социализм» пал, на международной арене сложились вроде бы условия и возможности для формирования единого, хорошо организованного мирового сообщества. Этому, казалось, должен был способствовать процесс глобализации. Однако все оказалось не так просто…
В ходе этого процесса обнаружились тенденции к тому, что узкая группа индустриальных держав играет в мировых процессах главенствующую роль, выступает в качестве субъекта преобразований, а огромное большинство остальных стран превращается в объект их действий и вынужденно дрейфует в заданном ими направлении. Мировая экономика расслоилась на «зоны роста» и «зоны застоя». Директор Института стратегических оценок Александр Коновалов назвал как-то такие данные: если в 19-м веке богатые страны были богаче бедных в три раза, то теперь - в 86 раз. Международное сообщество, к сожалению, не нашло пока кардинального решения этих проблем. Обсуждаются идеи формирования мирового гражданского общества, однако до чего-то реального в этой сфере ещё очень и очень далеко.
Что-то рухнуло и во внутренней жизни стран, в том числе развитых. Это отразила, в частности известная статья Френсиса Фукуямы, воспевавшая вроде бы торжество либерализма, прежде всего, над коммунизмом и фашизмом, но ведь само название статьи «Конец истории» воспринималось не оптимистически, а либо скептически, либо даже с каким-то сложным чувством трагизма. В идейном пространстве, в социальной теории образовалась некая пустота (Фукуяма сам впоследствии признал, что видит фундаментальную ущербность своей теории в представлении, будто история может «закончиться»). О кризисе традиционной парадигмы общественного устройства, важных устоев либерализма и консерватизма говорит и замечание английского публициста Джорджа Монблата, который, анализируя современные неуправляемые тенденции мирового развития, сказал: «Если мы позволим рынку управлять нами, всем нам конец». Представления о роли государства, политики, нормах их взаимодействия с бизнесом, нормах отношений между управляющими и управляемыми подвергаются ныне основательной критике и пересмотру.
Уже прорезалась тенденция к тому, чтобы содействовать формированию общества не по прежней модели, которая давала преимущества и максимальную свободу действий, прежде всего, «крутым парням», а по какой-то иной. Так, британский экономист Чарльз Лидбитер подчеркивает, что понятия «справедливость», «социальная защищенность», «социальная включенность», «солидарность» в Европе отнюдь не обесценились. Предпринимательство, по его убеждению, не обязательно означает лишь обогащение немногих, оно предполагает также большее вознаграждение каждому, кто участвует в процессе создания богатства.
Последнее мне представляется чрезвычайно важным тезисом. Знакомство с другими трудами европейских экономистов и социологов позволяет сделать вывод, что одновременно во многих странах идет широкий поиск того, что я назвал бы «экономикой для всех», а более широко – «обществом для всех». Просматривается стремление к выравниванию условий существования, возможностей проявить свои способности, сближению уровня благосостояния различных слоев населения в социально неоднородном обществе. И ведь, кстати, децильный коэффициент (разрыв в доходах богатых и бедных) в европейских странах примерно вдвое меньше, чем у нас - там 4-7, у нас же официально примерно 15, тогда как иные исследователи настаивают на значительно большем показателе.
Нет, однако, оснований преувеличивать уже достигнутое европейцами, а вместе с тем – не стоит пренебрегать уже обнаружившимися проблемами и трудностями на пути преодоления социального расслоения, тем более – достижения идеального состояния общества, которое означало бы значительное, если не полное, сближение элит и маргиналов.
Притом период интенсивного роста для большинства крупнейших в мире экономик закончился, утверждают эксперты Организации экономического сотрудничества и развития. Некоторые экономические аналитики считают, что в Европе и США уже никогда не будет такого роста, как в последние годы – хотя бы потому, что уже достигнут столь достаточный уровень массового благосостояния, при котором нет стимулов к повышению интенсивности труда: люди просто не желают работать, как прежде.
Но неравенство сохраняется, а попытки социального государства поправить в этом смысле дело уже не удаются. Не одна страна споткнулась о такое препятствие, как опасность чрезмерного перераспределения национальных богатств во имя большего социального равенства. Рост налогов ради увеличения средств социальной защиты, да ещё на фоне старения населения, когда на каждого трудоспособного приходится всё больше нетрудоспособных, уже вызывал социальное недовольство, протесты, нарушавшие общественную стабильность.
Демография является ахиллесовой пятой капитализма, пишет Джеф Малган, директор Фонда Янга. Капиталистический материализм подорвал стимулы у людей заводить детей, жертвуя доходами и удовольствиями в пользу тяжелой рутины семейной жизни. В результате – резкое снижение уровня рождаемости в Европе и среди белых американцев. При достижении определенного уровня складывающиеся дисбалансы угрожают подорвать контракт между поколениями, на котором зиждется любое общество: растущая часть пожилого населения требует все больше и больше от сокращающейся части молодого работающего поколения.
В последнее время сложившаяся модель общества испытывает огромное давление как изнутри, так и извне. Отчасти потому, что люди стали все больше дистанцироваться от политики, проявляют безразличие к ней, усталость от политических партий, усиливается неприятие тенденций в современном мире (глобализация, индивидуализация). Политическими средствами уже, видимо, не решить такие актуальные проблемы, как безработица, возможность совмещения семейной жизни и профессиональной карьеры, качество школьного образования, бедность и одиночество, нищие городские кварталы. В Германии две трети граждан не верят, что правительство или оппозиция в состоянии решить эти проблемы. Причиной называют как раз эрозию социального государства, утерю им легитимности как в культурном, так и в экономическом отношении.
Что же может быть предпринято? Стройных теорий на этот счет я не знаю. Называют лишь отдельные меры, отдельные возможные черты общества будущего. Кое-что из старого разрушится, чтобы позволить новому найти наиболее успешные формы. Но предсказывать в деталях, как это будет происходить, бессмысленно, и, как всегда, существует множество разного рода возможностей - от возрождения милитаризма и автаркии, до стигматизации меньшинств и ускоренной экологической катастрофы.
Уже появились сильные движения против излишнего массового потребления: медленное питание, движение за добровольную простоту и многочисленные меры по борьбе с ожирением - все это симптомы того, что массовое потребительство начинают рассматривать уже не как что-то безобидно хорошее, а, скорее, как нечто злодейское.
Знания разделяются между капиталистической моделью и кооперативной альтернативой. Десятилетие назад любая версия государственной промышленной политики предусматривала льготы для создания и защиты интеллектуальной собственности. Университеты заставляли коммерциализировать свои идеи на том основании, что кроме финансовой заинтересованности другого пути оживить исследования в области биотехнологий и искусственного интеллекта нет. Но вопреки ожиданиям успешное распространение получили также и другие модели. Высокая доля программного обеспечения, используемая в Интернете, является программным обеспечением с открытым исходным кодом. Творческий простонародный подход все больше завоевывает себе место в культуре как альтернатива традиционному копирайту.
Искать изменения следует и в мире занятости. В некоторых секторах кризис придаст новый импульс идее, что рабочие должны эксплуатировать капитал, а не наоборот. Фирмы, принадлежащие сотрудникам, как, например, John Lewis, успешно развиваются. В других секторах также присутствует долгосрочная тенденция, говорящая о том, что все больше людей хочет работать и быть как целью, так и средством, источником и производства, и дохода. Предполагаются личные социальные счета, личные бюджеты на лечение, личное денежное пособие на снижение выбросов углекислого газа. Все это может стать отличительными чертами архитектуры реформированного государства, которое коллективизирует риски и индивидуализирует услуги. Все это может стать частью нового соглашения, которое комбинирует новые права с большими обязательствами по сбережению, по оплате лечения и образования, а также общих расходов, возникающих из-за более гибкой организации труда.
Тот факт, что наши социальные отношения имеют такое же значение, как и наш доход, может изменить привычное мышление. Краткосрочным эффектом экономического спада будет печальное снижение ВВП. Но в долгосрочном плане ВВП не кажется таким важным по сравнению с другими показателями социального развития, включая благосостояние. В прошлом году ОЭСР мобилизовала группу блестящих лауреатов Нобелевской премии с тем, чтобы они предложили показатель шире ВВП. Президент Саркози заявил о своей готовности принять некоторые из их идей, а Обаме хочется, чтобы критерии успеха принимали бы во внимание улучшения в сфере здравоохранения, озеленение городов и лучшее образование, а не показатели того, сколько потратили люди.
ВВП также не принимает в расчет и плюралистическую идею о том, как должны управляться компании. Десятилетия нормой были публично торгуемые частные компании с ограниченной ответственностью. Но нынешний кризис является напоминанием нам о том, что более разнообразные формы бизнеса могут сделать его более устойчивым. Строительные фирмы, которые не были приватизированы, лучше переживают кризис, чем те, что остаются в частных руках. Благотворительные общества также характеризуются тем, что переживают рецессии лучше, чем обычный бизнес, и 55 тыс. британских социальных организаций могут оправиться быстрее компаний без социальной миссии. Неудивительно, что консерваторы обкатывают идеи по укреплению кредитных союзов и местных инвестиционных фондов, продовольственных кооперативов и энергосбытовых компаний, все это часть поиска нового экономического видения, чтобы заменить старые идеи 80-х годов прошлого века - экономический бум и приватизация инфраструктуры.
Все это вместе чаще всего называют посткапитализмом. Как во всех случаях, когда нечто уже изживает себя, а новое еще не прорезалось со всей ясностью, появляется это неопределенное, но спасительное «пост».
