"Русские прилетели, теперь мы спасены!" - кричали люди и радостно бежали к приземлившемуся вертолету.
Память сердца
…На кофейной гуще обычно гадают. Но иногда чашка кофе хороша и для того, чтобы возбудить память сердца. За последние четверть века, что я покинула Эфиопию, не было случая, чтобы при мысли о кофе я не вспомнила об Алганеш Деста, нашей служанке, благороднейшем человеке, встреченном, по счастью, на эфиопской земле.
Накануне нового 1991 года Алганеш принесла трогательный подарок – два початка кукурузы и ветки пихты, добытые ее сыновьями в горах, окружающих Аддис-Абебу. В ответ же получила приготовленный для ее семьи солидный "мешок русского Деда Мороза".
И вот мы вместе наряжаем душистую ёлку, стоящую в хрустальной вазе, разноцветной итальянской карамелью и живыми цветами, срезанными в саду – розами, олеандрами, яркими соцветиями бугенвилеи. "Кто это?" - вдруг спрашивает Алганеш, кивая на присланный из Москвы новый календарь с тропининским портретом Пушкина. "Это - поэт, великий русский человек", - отвечаю я. Она снова бросает взгляд на портрет и тихо говорит: "А так похож на эфиопа...". Я опускаю всякие объяснения: Пушкин весь наш. Как рассказал мне местный писатель Аяльних, молва утверждает, что текуль (дом) пушкинских предков стоял на границе Эфиопии и Эритреи.
А дальше - "гадание в сочельник". Алганеш перевернула мою чашку с кофейной гущей и стала "читать" ее тайный узор: "Все хорошо будет, мадам, домой вернетесь благополучно. Да и в России всё наладится - "козни дьявола" будут недолгими. Все неприятности Алганеш, обычно, приписывала "дьяволу".
Эфиопы не отмечают европейского Нового года – они живут по своему древнему летоисчислению, по календарю, где новогодний рубеж обозначен 12 сентября. Однако это никак не мешает общему течению жизни, поскольку уважается и общепризнанный мировой календарь.
Вспоминаются тревожные дни военного переворота, когда радио постоянно твердило: "На улицу не выходить, по движущимся мишеням – будет открываться стрельба". Но уже на второй день этой жизненной "комы" я услышала утром робкий звон дверного колокольчика – за дверью стояла обернутая в шаму Алганеш. "Тебя же убьют! Военные – не шутят!" - всплеснула я руками. "Не беспокойтесь, мадам, наш район патрулируют солдаты из моего племени, я им по-своему кричала. Кто же принесет мясо вашим собакам? Они не понимают политики…"
И вот настал день, когда мы покидали Эфиопию. Это было прощание в прощании, личная драма внутри драмы эпохальной. Мы расставались с ярким пятилетним куском африканской жизни, совпавшей с гибелью советской эпохи. Болезненно распадалась на куски вся ее конструкция, сложившаяся почти за 75 лет, и частью этой грандиозной политической архитектоники была Эфиопия, "страна людей с обожженными солнцем лицами".
Русское сердце всегда относилось к этой стране трепетно, прежде всего, из-за эфиопских корней Пушкина. И еще из-за сражения под Адуа (1895-1896 гг.), на полях которого обильно пролилась русская кровь. В этой битве эфиопы отстояли свою независимость перед лицом итальянской колонизации. В мощном общенациональном порыве Россия бросилась тогда на помощь далекой, мало ведомой Абиссинии. По всей огромной империи собирали средства "в помощь христианским братьям". К берегам Красного моря отправлялись русские добровольцы-офицеры, казачьи формирования, а также отряд милосердия Российского общества Красного Креста, состоящий из выпускников Санкт-Петербургской военно-медицинской академии.
И до сих пор в эфиопском доме можно увидеть на стене портрет удалого казака. Спросите - "Кто это?" и вам ответят: "Мой русский предок". Молодые казаки охотно женились на красивых, статных эфиопках и оставались здесь жить. На свояченице императора был женат и сын русского дипломата Михаил Бабичев, первый эфиопский летчик, будущий глава императорских ВВС времен Второй мировой, расстрелянный итальянскими фашистами на своей вилле под Аддис-Абебой. Мы, русские журналисты, привозили к этому месту цветы.
Другу не жаль последней рубашки
За пять лет, что мы "простояли на журналистском посту" в Эфиопии, произошло немало событий, достойных быть запечатленными на исторических скрижалях. Бюро АПН, которое мы представляли в Аддис-Абебе, всегда было полно местных газетчиков, охотно сотрудничающих (за гонорар, конечно) с журналом "Кастадэмена" ("Радуга"), который мы выпускали для эфиопского читателя. На его страницах рассказывалось о нашей стране, ее великой культуре, о дружеских отношениях в Эфиопией, о международном сотрудничестве в целом.
Довольно часто развивались жаркие дискуссии, чему способствовала перестройка в Союзе, а также трансформация общественно-политической жизни Эфиопии. Пресса все смелее критиковала происходящее.
Зная, что мы "не сдадим", наши коллеги были смелы в своих нападках на власть, на президента Менгисту Хайле Мариама. Между тем, режим проявлял все признаки агонии, и меры пресечения инакомыслия были крайне жесткими.
Поскольку пресса все же – зеркало общественного мнения, мы понимали, что "самый большой африканский друг" Москвы, прислушиваясь к ее пульсу, переживает болезненный этап разочарования в народно-демократическом идеале, в сути коммунизма как таковой.
Эфиопское национальное самосознание, разделенное 30-летней гражданской войной, пожиравшей не только моральную и физическую энергию, но и 60% национального бюджета ежегодно, ломалось на глазах. Последним "аккордом" войны стал штурм столицы и смена власти. Легкость, с которой все это произошло, говорило о том, что прежний режим уже не имел никаких шансов.
В мае 1991 года Менгисту Хайле Мариам на военном самолете спешно эмигрировал из страны. Бывший императорский дворец заняла новая команда политиков - из числа победителей в завершившейся тридцатилетней гражданской войне. Москве пришлось списать более $2 млрд эфиопского долга, ибо отдавать его никто не собирался. Наш торгпред намекнул, было, на "товарный" вариант расплаты, предложив поставлять в счет долга кофе. Однако новая власть не считала "коммунистические" долги своими.
Слово "народная" в названии страны было заменено на определение "демократическая". И это, пожалуй, единственная значимая перемена. В остальном же все по-прежнему: почти каждый год Эфиопия продолжает обращаться за помощью к мировому сообществу.
Помощь ей оказывается, но вряд ли так щедро и бескорыстно, как это было в советские времена. Политика СССР в отношении Эфиопии доходила до самоотречения собственных интересов, можно сказать, до абсурда.
В конце 80-х годов, когда у нас в Союзе катастрофически пустели магазины, аптеки испытывали острый дефицит лекарств, а кусок мыла считался подарком, в красноморские порты Эфиопии продолжала поступать советская помощь, в серьезных количествах. При этом чиновники требовали платить за дары пошлину (!) и относились к прибывшему грузу крайне небрежно. Видела своими глазами горы мешков с пшеницей, которые сбрасывались в море, поскольку зерно "сгорело" - пришло в негодность от недопустимо долгого хранения под палящим африканским солнцем и при высокой морской влажности.
Крылатая русская помощь
Работа журналистов на эфиопской земле в эти годы была довольно опасной. Власть ощущала нарастающее гражданское неповиновение, чаще заявляли о себе бандиты, воры, разного рода экстремисты. В столице уже были случаи обстрела машин с дипломатическими номерами (ранили одного нашего посольского работника). Однако, несмотря ни на что, журналисты отправлялись в командировки, выполнять свой профессиональный долг.
Дождливым утром 3 июля 1988 года завершила свою работу Четвертая группа советских вертолетчиков из авиаотряда безвозмездной помощи Эфиопии по ликвидации последствий засухи. Эстафету приняла Пятая группа, первой задачей которой стала переброска в районы бедствия 250 тысяч тонн пшеницы, подаренной советским народом голодающим провинциям.
Мы прибыли в палаточный городок Лидетта близ Аддис-Абебы, где базировались авиаторы. Всего с 1984 года советские пилоты совершили 35 700 полетов помощи, в эфиопском небе было проведено почти 30 тысяч часов. Вертолетчики перевезли 70500 тонн грузов, доставили из районов засухи в безопасное место около 300 тысяч человек.
Провожая Четвертую группу советских пилотов домой, представитель министерства транспорта и коммуникаций Тадессе Лако подчеркнул, что они внесли большой вклад в претворение правительственной программы по преодолению последствий засухи. Пилотам были вручены памятные подарки, благодарности, некоторые из них получили эфиопские награды
Но авиаторы увозили домой не только памятные знаки, но и печальные воспоминания об увиденном. В течение года им приходилось изо дня в день смотреть на человеческое горе, перевозить истощенных голодом людей, видеть стада мертвых животных, пересохшие реки, потрескавшуюся землю. "Русские! Русские прилетели, теперь мы спасены!" - всякий раз кричали люди и радостно бежали к приземлившемуся вертолету.
Помню разговор с бортмехаником Владимиром Есиковым – командировка наложила на его правую руку "печать" - пулей сепаратиста. Два вертолета перелетали из Аддис-Абебы в Химору, везли продовольствие, медикаменты, воду. Вдруг один борт сообщил другому, что у него на табло не загорелся показатель "вибрация двигателя". Вертолет требовал посадки. Приземлилась, разумеется, и вторая машина. Есиков выпрыгнул из кабины и побежал к товарищам, чтобы помочь определить состояние машины. Вместе они решили, что вертолет все же сможет дотянуть до своего аэродрома. Но когда Владимир возвращался к своему вертолету, то около него уже стояли двое сепаратистов с автоматами. Мгновенно оценив обстановку, он ловко запрыгнул в кабину, но при этом был ранен в руку.
Вертолет взлетел под автоматным огнем. Ответить было нечем – машина мирной помощи безоружна. Командир экипажа Евгений Пругло, зная, что вертолет загружен мешками с пшеницей, развернул его хвостовой частью к огню. Щит из хлеба спас им жизни. Вертолет получил более пятидесяти пробоин, на пределе возможного пересек опасный район и благополучно приземлился. Потом все перебрались в уцелевшую машину, долетели до Химоры и вернулись в Аддис-Абебу - Есикову нужна была медицинская помощь.
Трудное эфиопское небо
На карте Эфиопии, которую показывали журналистам летчики, сетью тонких карандашных линий были прочерчены все маршруты полетов. От Аддис-Абебы они расходились буквально по всей карте страны, покрывая гуще всего территории провинций, пострадавших от засухи.
Многое сделали в ту пору советские авиаторы и для успешного осуществления другой программы - по борьбе с эпидемией полиомиелита. График жизни был крайне напряженным: день технического осмотра, короткого отдыха машины и экипажа, а потом – два дня напряженных полетов, по 5-7 взлетов и посадок ежедневно, с раннего утра и до захода солнца. Порой возвращались, что называется, "едва ворочая крыльями".
Пилоты признавались, что эфиопское небо гораздо труднее, чем родное небо. Страна горная, расположена высоко над уровнем моря, отсюда – превышение полетной высоты, разные взлетные и посадочные скорости. Полет выполняется в разреженной атмосфере, и аэродинамические качества машины проявляются иначе, чем в обычных условиях. Да и метеоусловия капризные – то палящая жара донимает, то библейские ливни сезона дождей.
Каждый полет представлял собой безусловный риск. Пилоты Четвертой смены оказались счастливчиками – ни одного погибшего. Но раньше потери, конечно, были – об этом говорил памятник погибшим пилотам у аэродрома Лидетта: стела из трех лопастей вертолета. Интересно, стоит ли он сейчас? И сохранились ли эвкалиптовые деревья, посаженные русскими летчиками, выполнявшими от имени своей страны беспрецедентную миссию спасения голодающей Эфиопии?
