Польша, видимо, испытывает дефицит святых мучеников, и вот решено увеличить их сонм, замучив до смерти правосудием Войцеха Ярузельского, одного из самых достойных поляков. Как заметила Эллен Кей, "где не убивали Цезаря из безумного гражданского усердия?".

Многие уверены в том, что подобный спектакль не имел бы ни одного шанса в бытность Кароля Войтылы - Папы Римского Иоанна Павла II, великого моралиста и гуманиста. Имя покойного понтифика возглавляет список "Ста великих поляков", куда, между прочим, внесено и имя Войцеха Ярузельского.

Суд приобрел характер воистину маниакальный. Средневековой инквизиции тут и делать нечего – она просто бросала в костер. Но демократическая польская Фемида действует с изысканностью, достойной лучшего применения. Престарелый генерал, отмеривший 88 лет жизни, сейчас проходит самый трудный ее отрезок, отдавая последние силы безжалостной судебной тяжбе. И всё это, несмотря на протесты мировой общественности, на призывы к полякам остановиться, наконец.

По сообщениям из Варшавы, здоровье подсудимого - на критическом рубеже, и врачи категорически запретили ему участвовать в судебных разбирательствах. Больное сердце, онкология лимфатических узлов оставляют генералу очень мало оптимизма.

Однако отсутствие в зале суда не снимает проблемы, ибо страдание нравственное остается, можно не сомневаться, что в душе пана Ярузельского – настоящий ад. Человеческое достоинство заставляет его снова и снова тащить свой крест на Голгофу правосудия. Не хочет он уйти с лица земли оплеванным, униженным, непонятым. Его, фронтовика, лишили звания генерала, у него, многолетнего лидера страны, первого президента посткоммунистической Польши, отняли все почести и преференции, наконец, лишили покоя его старость.

Но что толку? Имя Войцеха Ярузельского уже запечатлено на исторических скрижалях, и с этим ничего не поделаешь. А злые политические тролли останутся в истории только потому, что травили генерала. А там глядишь, - он будет канонизирован, во всяком случае, на том свете у него есть заступник, Папа Римский Иоанн Павел II.

Весы польской исторической памяти явно барахлят. Если положить на их справедливые чаши все хорошее и плохое, что сделал для своего отечества Войцех Ярузельский, то благие дела явно перевесят инкриминируемое ему зло. Да и существуют ли на земле идеальные лидеры-венценосцы, которым удалось исполнить свою миссию безупречно? "Пока мы живы, мы - несовершенны, пока мы живы, мы – незавершенны" - учит высокая поэзия.

Но чего хочет строгая польская Фемида? Вот уже четверть века Ярузельскому пытаются доказать, что в начале 80-х годов, на сломе коммунистической эпохи, он, бывший руководитель страны, незаконно объявил в стране режим военного положения, санкционировал применение силы и таким образом стал "палачом" своего народа. Однако подобное звание к Ярузельскому никак не прилипает - весь его образ отторгает чужеродный "бренд". Пока что палачами выглядят те, кто затеял и многие годы подпитывает неприличный судебный процесс.

Ничего не скажешь, военное положение, введенное в стране в 1981 году "по жизненным показаниям", как мера, предотвратившая экономический коллапс, общественный хаос, а главное - снявшая угрозу советского вооруженного вмешательства, и сегодня остается той акупунктурной точкой новейшей национальной истории, малейшее прикосновение к которой вызывает боль. Это было время страха и полной безысходности, парализации всей системы жизни, угнетения польского духа. За полночи были интернированы 20 тысяч активных сторонников "Солидарности" (их разместили в охраняемых домах отдыха), радикалы преданы суду, а жизнь - регламентирована. Народ получил сильнейший шок, осталась горечь воспоминаний.

Однако те, кто пережил это тяжелое для Польши время, в большинстве своем давно уже переступили драматический барьер. Как пошутила моя польская подруга Богна Верниховская, "в годы военного положения свет выключали рано, поэтому поляков стало гораздо больше…Только за одно это мы должны быть благодарны Ярузельскому". У всех поляков на устах - смешинка, такой уж это народ!

Судебный процесс над генералом, возбужденный сразу после падения коммунистического режима, приобрел устойчивый характер. Его то откладывают, прекращают, но с новой силой реанимируют. Ворошит старое. конечно, заинтересованная политическая рука. Польские аналитики предрекали, что в наступившем новом году можно ожидать свежего витка судебного разбирательства по делу Ярузельского, и они не ошиблись. Институт национальной памяти накопал новые факты, и дело генерала опять эксгумируется.

Поляки готовы иронизировать над любой, самой драматичной ситуацией. Шутит и опальный генерал: "Ярузельский без военного положения - все равно, что рождественский сочельник без карпа". Он понимает, что словосочетание "военное положение" стало его пожизненной тенью.

Просматривая польские сообщения, я наткнулась и на такой аттический пассаж журналиста Зигмунда Дзинчаловского: "Судебная система в Польше действительно самостоятельная…Суд сам принимает решение, и в этом случае (с Ярузельским) всё выглядит в некотором смысле комично. Во главе суда вы видите молодую приятную женщину и слышите, что ей предстоит дать однозначную оценку, расставить все точки над i в вопросе, о котором историки будут спорить еще лет двести".

Спорят уже три десятилетия. Как очевидно, суд над Ярузельским имеет шанс стать самым длительным национальным "сериалом", вполне детективным и с явным трагическим концом. Как сказала журналистам Барбара Ярузельская, жена генерала, "он не только тяжело болен, но и потерял всякое желание жить".

Однако экстравагантная польская Фемида плевала на принципы гуманизма. А ведь в хорошем праве, как известно, должно быть девять десятых христианских добродетелей. Но некоторых политических оппонентов генерала, не имеющих настоящего и будущего, комплекс неполноценности заставляет фанатично ворошить прошлое. Вот и пытаются они доказать, что не таким уж малым было то самое "зло Ярузельского".

Стоит сказать два слова об Институте национальной памяти, затеявшем свежее расследование. Руководство этого учреждения, где сосредоточены, главным образом, архивы коммунистической поры, назначается парламентом. Нынешний директор Януш Куртик - креатура партии "Права и справедливость" братьев Качиньских. Теперь уж судьбой одного из близнецов Бог распорядился, но другой – усердствует за двоих. Как пишет польская пресса, Куртик привел креативную молодую команду, натренированную на "коммунистическое прошлое" страны. И цветы этой деятельности не замедлили распуститься. Впрочем, карьеры делаются разными способами…

Безусловный патриот, человек самоотверженно служивший Польше - и на полях сражений Второй мировой, и в мирное время, Ярузельский ассоциируется сегодня только с проклятым "военным положением" тридцатилетней давности, введенным во спасение страны. "Сколько раз в то время моя рука тянулась к пистолету…", - признался он в книге. "Военное положение. Почему?". Генерал нашел в себе мужество публично заявить о личной ответственности за этот шаг. Каждый поляк уже наизусть знает его фразу - "За введение в стране военного положения в декабре 1981 года беру ответственность на себя". Он не устает объяснять соотечественникам, что это был "выбор наименьшего зла"… Ироничные поляки тут же прозвали его "генералом наименьшего зла".

Понятно, что не все принимают исповедь Ярузельского (не все принимают даже божественные заповеди!). Но в польском обществе объективно существует раскол - сами поляки признаются, что никогда не были так разобщены. И суд над генералом – один из индикаторов этого неприятного факта. Поляки делятся на тех, кто понял и простил Ярузельского, и на тех, кто обещает преследовать его до гроба. Каждый год перед варшавским домом Ярузельских люди выкладывают крест из зажженных свечей, поминая годы военного положения, повлекшие гибель 114 человек. Одни скандируют: "Генерал, спасибо!", другие - "Генерал, помним твое преступление!".

Все это судное время пан Ярузельский ведет себя с безупречным (воистину шляхетским) достоинством, отстаивая честь генерала и президента. Он не прячется от обвинений, открыт для объяснения своих действий, снова и снова выкладывает аргументацию. В актив его достоинств, несомненно, входит и добровольный отказ от президентской власти (в пользу Валенсы), полученной в результате демократических выборов в обновленной Польше. Мужество, образ спокойной силы, нравственная сила этого человека вызывают глубокое уважение и восхищение. И всегда мы видим его "королевскую" спину и неизменные темные очки на глазах. Мало кому известно, что эти персональные отличия – наследие тяжкого горняцкого труда в советских шахтах, боевых ранений на фронте и множества перенесенных операций.

Анализируешь картину судилища над генералом и просто удивляешься: куда подевались такие неизменные национальные артибуты, как гибкий ум и благородство польской натуры? И ещё - природное чувство юмора: можно ли столь истово бороться с коммунизмом, которого давно уже нет! Да и была ли Польша "коммунистической"? Мне повезло не однажды бывать в Польше и утверждаю, что - ни одного дня! Недаром ее прозвали "самым веселым бараком соцлагеря". Польский воздух лечил душу, каждая поездка в эту страну была отдохновением, праздником великолепного общения.

Учитывая тему этого материала, к месту вспомнить, как я приехала в Варшаву осенью 1982 года, когда еще действовал режим военного положения. В Польше была карточная система, и я везла с собой целую корзину продуктов – несколько плиток шоколада, две банки икры, Столичную водку для друзей, апельсины, московское овсяное печенье и даже десяток вкрутую сваренных яиц - по одному на каждый командировочный день (вдруг нечего будет есть!). Пограничник бросил строгий взгляд на всё это съестное великолепие и отреагировал чисто по-польски: "Пани, а в Советском Союзе что-нибудь ещё осталось?".

Выйдя на перрон, я увидела, как плачевно выглядел наш состав - все вагоны "оплеваны" яйцами и помидорами – поляки закидывали ими поезд на пути следования. Все, связанное с Советским Союзом, Москвой, с русскими, подвергалось издевкам, сарказму, презрению. Моими чувствами тогда владели грусть и напряжение. Но с поляками у меня всегда был отличный контакт, и я верила в эту человеческую совместимость.

Поселившись в советском посольстве, я отправилась гулять по Варшаве, всматриваться в происходящее, в ситуации, в лица людей… С города будто сошло присущее ему очарование, слетел тот легкий, изящный флёр бытия, который был так свойствен ему. Магазины - пусты или закрыты, но зато театры - полны, как всегда. Посмотрела в "Драматическом" спектакль "Сумасшедший поезд" и пешком отправилась в обратный неближний путь, в наше посольство.

Было темно и пустынно. На счастье неожиданно показался автомобиль, и я махнула рукой. "Конечно, подвезу, пани!" - любезно сказал молодой водитель и сразу представился: "Лешек". "Татьяна, из Москвы", - ответила я, хотя дома мне советовали поменьше говорить о том, что "русская".

Уже забравшись в салон, я поняла, что мой благодетель - на легком "веселе". Стоило нам проехать метров двести-триста, как машину остановил военный патруль. "Спрячьте это", - и Лешек сунул мне в руки туго набитый почтовый конверт. Я машинально скрыла его в сумке. Патруль осмотрел машину, проверил наши документы и козырнул – можете, мол, ехать. "Вот видите, панове, - сказал им Лешек, - я немного пьян, у меня в машине женщина, но листовок нет…". И здесь - шутка! "Юмор – наш пропуск в жизнь", - как-то сказал мой польский друг Мечислав Чума.

У посольства я вернула Лешеку конверт и отважилась спросить, что там? "Листовки Солидарности, пани, я езжу по городу и разбрасываю их, можете донести вашему послу. Хотите одну на память?". Я кивнула и ответила в тон, что он может ни о чем не беспокоиться, поскольку в составе моей крови нет гена, который "доносит". "Спасибо, пани, приезжайте в новую Польшу…", - услышала я вслед.

Вечером в посольской гостинице я вчиталась в текст из мельчайшей нонпарели на небольшой бумажной четвертиночке (это был пылкий призыв к неповиновению властям), а потом чиркнула спичкой и сожгла листовку, мысленно помолившись за Польшу.

На фоне полной общественной апатии мне все же посчастливилось тогда встретиться с известным кинорежиссером (опущу, из деликатности , его имя). Он продолжал снимать очередной фильм, тогда как большинство его коллег объявило бойкот. На вопрос, чем продиктовано его решение, мой собеседник сначала отшутился: "Забыл, где у меня отключается творческий процесс…". Ну а потом, уже серьезно, сказал: "Я получил образование на народные деньги и должен их отрабатывать. Когда уставший "пан Ковальский" поднимется из шахты и придет домой, ему захочется включить телевизор и посмотреть кино. Я не могу обмануть его".

Дальше меня ждал Краков. В поезде в нашем купе разразилась "драма кризисова". Общественная атмосфера тогда была крайне накалена, и от любой мелочи человеческие эмоции буквально вспыхивали. Пришел кондуктор, проверяющий билеты. У одного из пассажиров, молодого мужчины, билета, видимо, не было. Чтобы как-то смять конфузию, он бросил контролеру резкую фразу: "Сначала скажите мне, за кого вы – за правительство или – за Солидарность?". С присущей полякам иронией контролер спокойно ответил: "Я – за железную дорогу". Началась драка. Через минуту безбилетника увели люди в форме.

Эти слова, "Я - за железную дорогу", восхитили и успокоили меня. Стало ясно, что за Польшу можно не волноваться - она найдет свою колею…

После Кракова я приехала в Освенцим, где меня сопровождал бывший узник лагеря Мечислав Кета. Мы медленно шли по аллее, к советскому павильону (сейчас, говорят, он демонтирован, мне трудно в это поверить), пан Кета рассказывал всякие подробности из лагерной жизни. Солнце было ласковым, в клумбах цвели розы, а деревья роняли первые пожелтевшие листья. Вдруг за спиной, совсем близко, я услышала энергичную немецкую речь. От неожиданности по спине пробежал рефлекторный холодок. Со словами – "и почему они всегда так громко разговаривают" - Пан Кета обернулся, поздоровался с молодыми людьми и заговорил с ними по-немецки.

"Кто они?", - спросила я, когда мы пошли дальше. Это были немецкие студенты, члены западногерманской (в то время) благотворительной организации. Как пояснил пан Мечислав, они приезжают в Освенцим систематически, сажают розы, метут аллеи, благоустраивают территорию этого печального места. Мне запомнились слова, которые были начертаны на спецодежде этих молодых немцев: "Отцы сделали плохо - мы сделаем лучше!".

Хочу сказать, что мораль и философия этих слов вполне подходят и для ситуации с коммунистическим прошлым, которое поляки, судя по глубокой драме генерала Ярузельского, никак не могут перешагнуть. Ну, если невозможно простить, то можно хотя бы примириться с этим историческим грузом. Примирились же мы - русские, украинцы, белорусы, поляки и многие другие - с немцами, принесшими столько горя... Хотя в душе, быть может, они и не прощены.

"Коммунисты сделали плохо – мы сделаем лучше!". Если мыслить так, то, возможно, генерал Ярузельский еще успеет с душевным покоем насладиться синевой польского неба…