Уж сколько было сказано о дебютном нашумевшем романе Абузярова Ильдара "ХУШ", сколько копий сломано вокруг него. Однако в "ХУШе" вызвавшем столько споров и скандалов мне порой чего-то не хватало. Увлекшись социальной злободневностью, углубившись в недра истории терроризма, автор несколько упустил художественную составляющую и игровую занимательность, если не сознательно пожертвовал ими.
У нового романа Абузярова Ильдара "Агробления по-олбански" подобных недостатков, к счастью, нет. Возможно, автор учел ошибки, допущенные в процессе работы над "ХУШем", возможно, удалось сохранить дебютную свежесть и задор молодости, когда рукой писателя движет не столько умственное усилие, сколько природный инстинкт – то, что мы называем талантом. Итог был один и он положителен: книга получилась цельная, однородная, вкусная, выдержанная в едином ритме и стиле. В эпоху победившего постмодернизма, эклектики и коллажности подобный неоклассический текстовый монолит – слиток качественной художественной прозы дорогого стоит.
Абузяров Ильдар делал первые шаги в литературе более десяти лет назад, когда под грохот рвущихся натовских ракет один белградский профессор сочинял свои удивительные книги, а другой кудесник кино, родившийся на родине Первой мировой войны, снимал свои сумасшедшие – смешные и печальные – фильмы. И вся Россия тогда поголовно болела Балканами, бредила сербом Павичем и боснийцем Кустурицей. В ту пору всякий умеющий держать в руках перо россиянин почитал своим долгом написать если не собственный "Хазарский словарь", то уж, как минимум, сценарий к "Андеграунду". У кого-то выходило лучше, у кого-то хуже, но попытку предпринял почти каждый.
Внес свою лепту в общее дело и Абузяров. Сначала рассказами, а теперь вот, попутешествовав по развалинам Югославии, и "Агроблением по-олбански" Удивительно, но его роман оказался едва ли не самым "балканским" из всего, что было написано за эти годы на русском языке, хотя подобной задачи автор перед собой, судя по всему, вовсе не ставил. К тому же сюрреалистической технике "балканского бреда", специфическому югославскому магическому реализму он учился вовсе не у Милорада Павича, Грозданы Олуич, Драго Янчара, Ясмины Михайлович или Горана Петровича, как, скажем, Павел Крусанов, Илья Бояшов и другие отечественные авторы, но у Бориса Виана, Хулио Кортасара, Салмана Рушди и, если уж без сербов никак не обойтись, Иво Андрича.
Что же касается задачи, которую поставил перед собой Ильдар Абузяров, то на первый взгляд она кажется попросту невыполнимой. Ибо в качестве главных героев он избрал вовсе не героев в традиционном смысле этого слова, но довольно-таки карикатурных носителей определенных человеческих свойств, похожих одновременно и на марионеток из турецкого народного театра теней Карагез, и на русского Петрушку. Итоговой же целью романа, заявленной в самом его начале, стало ни много, ни мало - создание широкого эпического полотна новейшей истории, попытка ответа на вечные вопросы и раскрытие загадок человеческой души. Иными словами, он попытался написать одновременно "Илиаду" и "Одиссею", где бы действовали не герои и боги, но хронопы и фамы.
Что это? Ни на чем не основанная дерзость и абсурд? У каждого жанра – свои законы, своя модель для сборки и свой набор первичных элементов. Комический эпос – такой же нонсенс, как стеклянный суп, горький сахар или зримая тьма. Однако сегодня, когда оксюморон стал скорей нормой, чем исключением (недаром первая же глава книги называется "Углы овала") подобными финтами мало кого удивишь. Иной вопрос, хватит ли автору пороху превратить в парадокс целый роман – держать читателя в напряжении, постоянно изумлять и забавлять его? Удел парадокса – анекдот, короткая хлесткая зарисовка, искрометная, бурлескная миниатюра. "Жечь", как ныне принято говорить, на протяжении нескольких сотен страниц – такое было под силу разве что Борису Виану, но ведь то был уникум, единственный в своем роде – таких теперь не делают. Или делают? Достанет ли автору смелости и свежести, дыхания и фантазии, чувства юмора и чувства меры – чтобы читатель, не дай бог, не устал, не заскучал и не заблудился в дебрях развернутой автором метафоры?
Чтобы ответить на этот вопрос, мне пришлось прочесть роман дважды. В обоих случаях было ощущение, будто гладишь против шерсти змею – щедро рассыпанные автором по тексту каламбуры, причудливо изогнутые образы, яркие и меткие метафоры и неожиданные мысли не давали расслабиться, царапали, цепляли, тугими подкожными мышцами волокли от начала книги к ее финалу. Этакая, знаете, сюжетная перистальтика.
О чем этот роман? В двух словах не перескажешь. Попробуйте себе представить великого комбинатора сотоварищи, путешествующего галопом по Европам и одновременно прохлаждающегося в родном городе – вынашивающего на досуге планы ограбления банка. Спросите, что еще за Фигаро с раздвоением личности? Ну, в эпоху победившего постмодернизма возможно и не такое. В романе Абузярова действует интернациональная бригада, точней, сразу две бригады прохиндеев, которые совершают на первый взгляд хаотичные (но на самом деле вполне осмысленные и целенаправленные) движения в пространстве и во времени, и траектории их перемещений рано или поздно должны пересечься.
"Агробление по-олбански" - это одновременно и роман-путешествие и роман-детектив. Одиссей-Петр покидает Итаку-Албанию и отправляется на поиски… ну, разумеется, женщины. Вот только целью его странствий становится не прекрасная Елена, но весьма вздорная, грубоватая и крайне похотливая баба по имени Глоби – то ли древняя богиня (Бабаягиня), то ли сам дьявол во плоти. "Ищите женщину", - рекомендовали французы. "Ищите Большую Женщину", - уточнили албанцы. Ту самую необъятную леди по имени Глобализация, что своими пышными и ненасытными телесами произвела тектонические сдвиги не только в родной для Петра Стране Орлов, не только на Балканах, но и во всем мире, утратившем вдруг былое равновесие. И, конечно же, не случаен тот факт, что банк, который намерены атаковать Ленар и его товарищи, называется "Глобакс", совмещая в себе как имя Большой Женщины, так и единицу измерения ее похоти.
Однако социальная сатира, геополитические выкладки и мифопоэтические пассажи - это все не главное. Ибо, прежде всего, "Агробление по-олбански" - роман о любви. Вам когда-нибудь приходилось убивать влюбленную в вас, поверившую вам женщину? Не в буквальном, уголовно бытовом смысле, но все-таки убивать – своим равнодушием, невниманием? Ленар и его товарищи тоже ищут женщину – прекрасную и безнадежно мертвую Александру, чей образ, собственно говоря, и собрал их вместе, сблизил и сплотил эту странную, русско-франко-канадскую компанию нерушимыми узами братства влюбленных в нее мужчин.
Впрочем, "Агробление по-олбански" - это еще и роман-воспитание. Книга о становлении личности, точнее, наоборот, - о сознательном и добровольном ее, личности, отказе от этого самого становления – от приятия конформизма, превращения в добропорядочного буржуа и т. д. Хронопы Ильдара Абузярова не желают становиться фамами, и в этом – их триумф и трагедия. Недаром в финале романа Ленар в сердцах восклицает: "Какая разница – Албания или Россия?! Я понимал что, улетая с этими придурками в страну грабителей банков, я больше убегаю от себя, чем в поисках дальнейших приключений. Убегаю от правосудия и законов взросления, в надежде, что с ними, там, я не потеряю наивный взгляд на вещи…" Это осознанный выбор, жизненная позиция.
Однако главные слова в романе произносит вовсе не убегающий от себя Ленар и даже не озабоченный спасением человечества Петр, но, казалось бы, самый ничтожный и уж точно самый смешной и нелепый персонаж – спутник и друг Петра Давид Порошкански. Именно ему и никому другому довелось встретить Большую Женщину – этого Голиафа в юбке, да еще и, уподобившись царю Эдипу, ответить на ее весьма заковыристые вопросы. Что же он сказал, этот доблестный муж, который похож не столько на мечтательного хронопа или брутального фама, сколько на стремящуюся к уюту и покою надейку? Да, вот, хотя бы это: "Самое большое мужество – это пройти с женщиной весь жизненный путь, с женщиной у плиты и у детской кроватки. Не только мужество, но и искусство". В устах этого маленького человека с большим сердцем – человека, нежно любящего всех своих четырех жен, от которых не пожелал отречься даже перед лицом грозного сфинкса Денизы-Глоби, ради которых, не задумавшись, пожертвовал жизнью, подобная фраза, согласитесь, чего-нибудь да стоит.
При рождении этот роман получил звучное имя "Красный вензель", которое, на мой взгляд, очень ему шло. С одной стороны, оно весьма точно отражало суть и настроение произведения, а с другой – придавало ему этакий классический шарм, налет благородной старины. Такое название было бы весьма уместно на обложке книги Дюма-отца или Вальтера Скотта. Ну, и, конечно, как тут не вспомнить знаменитый дебютный роман Натаниэля Готорна "Алая буква". Сходство названий этих произведений мне представляется отнюдь не случайным. Не от Эстер ли Прин ведет свою родословную героиня "Красного вензеля" Марина? Ее Катя, как и дочь Эстер – вызов обществу, брошенный самой природой. Дитя, отвергаемое социумом, явившееся на свет вопреки его жестоким законам (законам глобального рынка у Абузярова и ханжеской морали у Готорна), - не есть ли это общий сигнал о его, социума, болезни? Болезни опасной – смертельной, т. к. выступая против детства, оно обрекает себя на самоуничтожение. В конце концов, чем наша современная система социального и экономического рабства разумней и гуманней духовного и физического гнета пуританизма XVIII века? В жернова этих репрессивных механизмов попадают, прежде всего, самые слабые – в данном случае, матери-одиночки и их дети.
Однако, звучное "Красный вензель" не устроило коммерсантов. Издатели подтолкнули автора на поиски нового заглавия и после повторной редактуры книга обрела имя - "Агробление по-олбански". Возможно, оно более успешно с коммерческой точки зрения и лучше отвечает ситуации на современном книжном рынке. Немалую, если не подавляющую часть читающей публики составляют пользователи Интернета, которым "медвед" и "превед" куда роднее и ближе, чем "Черный тюльпан" или романы старшего друга и наставника Мелвилла. Этой публике волю дай, они и Пушкина на "язык подонгов" переведут (кстати, почитал бы с удовольствием того же "Онегина" на олбанском – Евгению не привыкать). Что ж, если это действительно расширит круг читателей, то дай-то бог – чем больше людей познакомится с этой книгой, тем лучше для читательской аудитории в целом, да и издатели внакладе не останутся. Но… лично мне "Красного вензеля" будет жаль. Однажды великий гений русской поэзии Александр Блок ласково пожурил начинающую поэтессу Аню Горенко: "Милая моя, вы пишете стихи как бы перед мужчиной, а нужно как бы перед богом". То же и с романами: они должны быть как бы перед богом, а тут выходит как бы перед блогом.
Впрочем, название – дело десятое. Капитан Врунгель, помнится, и на яхте "Беда" регату выиграл. Тут, как говорится, хоть горшком назови, лишь бы не в печь… А книга и впрямь весьма неординарна и великолепна и своего читателя, хочется верить, непременно найдет – среди поклонников того же Салмана Рушди. Или Гарсиа Маркеса. Или Тони Моррисон. Сравнения для молодого автора, конечно же, более чем лестные, и приводятся здесь как бы авансом – чтобы выдержать конкуренцию с такими зубрами, ему еще работать и работать. Однако Ильдар Абузяров сам установил себе планку на запредельной высоте, и теперь только время покажет, что из него в итоге выйдет – Бубка или губка, Брумель или штрудель…
PS. Интервью с Ильдаром Абузяровым читайте на нашем сайте в ближайшие дни...
