Почему энергопереход ЕС превращается в деиндустриализацию?

Александр Пасечник, руководитель аналитического управления Фонда национальной энергетической безопасности; эксперт Финансового университета при Правительстве РФ

Европейский энергетический сектор переживает фундаментальную трансформацию. Регулярные сводки о структуре производства электроэнергии показательны: ранее природный газ был основным источником энергии в Европе, при этом спрос на него снижался весной и летом и резко возрастал зимой; сегодня же, в период с апреля по октябрь, все большую роль играют ветряные и солнечные электростанции.

Для ярых сторонников «зелёного курса» — брюссельской бюрократии —  это и вовсе повод для триумфа. Однако за красивой статистикой скрывается суровая экономическая реальность конкретно для Старого Света: деиндустриализация, потеря конкурентоспособности и растущая зависимость Европы от внешних поставщиков готовой продукции. Вопрос уже не в том, сможет ли ЕС обеспечить себя газом, а в том, сможет ли он позволить себе собственную промышленность.

Данные международного аналитического центра в сфере энергетики Ember, приведенные в обзоре Reuters, действительно фиксируют «слом»: за десять лет установленная мощность ветряных и солнечных электростанций в Европе выросла с менее чем 20 ГВт до почти 750 ГВт, что почти вдвое превышает мощность всех газовых станций в регионе. Суммарная выработка из ВИЭ достигает 80–110 ТВт·ч в месяц, в то время как газовая генерация продолжает снижаться. В 2025–2026 годах возобновляемые источники уже не уступают газу, а в отдельные месяцы уверенно его обгоняют.

Однако этот количественный скачок не сопровождается решением ключевой проблемы — нестабильности генерации. Солнце и ветер не подчиняются спросу. Они дают энергию тогда, когда есть погодные условия, а не тогда, когда она нужна промышленности. Это фундаментальное ограничение требует либо колоссальных накопителей, либо сохранения резервных мощностей на ископаемом топливе. Европа не имеет ни первого в достаточном объеме, ни желания развивать второе.

Главный же удар «зеленого перехода» принимает на себя энергоемкая индустрия. Чеки за электроэнергию для европейских потребителей и предприятий за последние годы выросли многократно. Политизированный отказ от российского трубопроводного газа, который обеспечивал стабильность каналов и ценовой комфорт, привел к тому, что промышленность вынуждена ориентироваться на дорогой заокеанский СПГ — те самые «молекулы свободы», которые обходятся заметно дороже. Конкуренция с США и с Китаем становится все более жесткой и откровенно проигрывается.

Европейский автопром — ярчайший маркер этого процесса. Еще в 2016 году экспорт автомобилей из ЕС в Китай превышал встречный поток в восемь раз. Сегодня соотношение зеркально изменилось: 8:1 уже в пользу Пекина. Поднебесная ежегодно отгружает в Европу порядка 1,2 млн машин, тогда как европейский экспорт сжался до 150 тыс. единиц. Торговый баланс в сегменте легковых автомобилей рухнул с профицита в 200 тыс. до дефицита в 1 млн машин всего за пять лет.

Причина не только в агрессивной экспансии китайских производителей, но и в деградации конкурентных преимуществ европейской промышленности. Энергетический кризис 2022–2023 годов, вызванный разрывом отношений с Россией, сделал производство в Германии и Франции критически дорогим. Китайские электромобили и гибриды, обладающие полным контролем над цепочками поставок аккумуляторов, предлагают машины с лучшим оснащением на 15–20% дешевле европейских аналогов. Европейские автоконцерны, отчаявшись конкурировать, переходят к модели дистрибуторов китайской продукции (как альянс Stellantis и Leapmotor) или переносят производство в США.

Второй аспект проблемы — способность ЕС поддерживать темпы ввода новых ветряков и солнечных станций. Подобным паркам требуются большие свободные территории, которых в густонаселенной Европе все меньше. Кроме того, это колоссальные капитальные вложения. Коммерчески оправдать такие проекты в разумные для инвесторов сроки невозможно без централизованных субсидий Брюсселя и локальной инвестпомощи от правительств конкретных государств.

Но экономики многих стран Старого Света уже не могут позволить себе такую роскошь. Бюджеты не имеют потенциала для «альтруизма» — покрытия части расходов инвесторов в ВИЭ. А без субсидий вся экономика возобновляемой энергетики рассыпается: она просто не окупается в рыночных условиях.

Сопутствующая проблема — посредственное наращивание парков накопителей энергии. Их назначение — сглаживание пиков потребления в штиль и пасмурные периоды, особенно зимой. Но мощности накопителей сильно ограничены, а технологии для достаточного тиражирования всё ещё коммерчески непривлекательны. В результате в критические моменты европейская энергосистема остаётся беззащитной перед капризами погоды.

Парадокс заключается в том, что совокупное энергопотребление в ЕС в ближайшие годы прогнозируемо будет расти, учитывая амбиции брюссельских чиновников быть в авангарде глобальной цифровой революции — наряду с КНР, Россией и США. Дата-центры будут требовать все больше энергии, и это создаст дополнительную нагрузку на энергосистему, которая и без того балансирует на грани.

Чтобы не задушить традиционные индустрии энергодефицитом, потребуются выверенные комплексные решения. И здесь, кроме наращивания потребления газа, никаких альтернатив не просматривается. Природный газ остается единственным источником, способным обеспечить стабильную базовую генерацию, необходимую для работы промышленности и цифровой инфраструктуры. Ветряки и солнечные панели не смогут этого сделать в принципе — их планка генерации ограничена и не всегда предсказуема.

Европа оказалась в ловушке собственного догматизма. С одной стороны, она методично вытесняет газ из энергобаланса, гордясь ростом доли ВИЭ. С другой — платит за это потерей промышленности, которая больше не может конкурировать с американскими и китайскими производителями по издержкам. Деиндустриализация — это не гипотетический сценарий, а текущий тренд, который набирает обороты с каждым годом. И расплатой за бездумный отказ от российского газа становится не только дорогая электроэнергия, но и утрата технологического лидерства, рабочих мест и экономического суверенитета.

Вскоре цифровая революция потребует от Европы новых объемов энергии, и евробюрократия окажется перед выбором: либо признать ошибочность прежнего курса и вернуться к прагматичному использованию газа, либо окончательно превратиться в экономическую периферию, обслуживающую чужие технологические амбиции. И судя по тому, как быстро китайские автомобили занимают европейский рынок, времени на раздумья у Брюсселя остается все меньше.