Погоня за брендом "проснуться в Европе"

Ради чего украинцы "живут" на Майдане?

Зимние праздники, отсутствие живой динамики украинских событий, естественным образом свели агонию на "нет". Толпа, конечно, продолжает "месить" Майдан, но это уже мало кому интересно в мире. Однако остается вопрос, ради чего все эти тысячи людей стояли на Майдане (и не покидают его сегодня), остается, на  мой взгляд, самым главным.

Крупный прошлогодний провал программы ЕС "Восточное партнерство", "поствильнюсская" агония на Украине, говорят, пожалуй, не только о политическом кризисе киевской власти, но и о силе стереотипов. В данном случае стереотип связан с тем, что "в Евросоюзе повсеместно всем живется хорошо".   

Да, были среди "майданцев" зеваки, простаки, лентяи. Хватало и людей "проплаченных" (жизнь на Украине - не сахар!) Однако, на удивление, были и те, кто свято верил, будто соглашение об ассоциации с ЕС означает мгновенный результат, т.е. избранно-молниеносную европейскую интеграцию с Украиной. Они и мысли не допускали о том, что "зонтик ЕС" вовсе не обеспечивает им предсказуемость завтрашнего дня. Насколько же надо устать от ожидания лучшей жизни, чтобы найти утешение в мечтах о благополучном якобы Западе! Кажется, что "майдановцы" никогда не слышали о показателях безработицы в Испании (где половина молодежи не может найти себе места применения), о протестных беспорядках в Греции, о "миграционных" дырах на границе Румынии, о беспросветной бедности подавляющего числа болгар, не читали о том, как откровенно негативно относятся к восточноевропейским (польским и прибалтийским) мигрантам в Ирландии и Великобритании. Полезно было бы для "отрезвления" воображения взглянуть, хотя бы на Литву, Латвию. Верить и ждать, что все переменится сразу, мгновенно, в один день силой одного документа "об ассоциации" – это не больше, чем сюрреализм политического сознания.

Но почему, всё же, Европа так манит и будоражит? Ее репутация "земли для жизни" магнитом притягивает страны-осколки, стремящиеся хотя бы в воображении мнить себя частью этой благополучной общности. Ведущий мировой специалист по государственному брендингу Саймон Анхольт в одной из своих статей отметил, что репутация Евросоюза строится на сильном имидже отдельных и только некоторых стран-участниц. В то время как институты ЕС сильно бюрократизированы, за что регулярно удостаиваются справедливой критики. "Бренд ЕС как наднационального объединения никогда не будет чем-то большим, чем жалкой тенью Европы как континента", - пишет Анхольт. Эксперт подтверждает, что во всем мире Евросоюз воспринимается как "регион возможностей", "прекрасное место для жизни, работы и учебы".

Стремление проснуться в Европе – это погоня за брендом, в котором, как и в случае с часами Ulysse Nardin или джинсами Armani, больше половины успеха (и стоимости!) бренда определяют репутация и "раскрученность", а не на качество продукта. Выходит, украинцы-"майдановцы" сознательно предпочитают самообман.

Не надо быть экспертом в области международных отношений, чтобы, путешествуя по странам Евросоюза, не заметить, что продаваемый в Болгарии "брендовый" болгарский перец импортируется из Турции (болгарам же запрещено его выращивать из конкурентный соображений), а популярные сувениры – магниты и тарелочки с европейскими видами и даже бархатные тапочки с надписью "Брюссель" или "Страсбург" производятся в Китае. А можно было бы производить эту мелочь в Европе, дав работу тем же грекам, испанцам или болгарам. Но в Поднебесной - дешевле.

В отдельных странах Восточной Европы политика экономии под лозунгом "Надо затянуть пояса" и гордостью за то, что "Мы - самая экономная страна в ЕС" становится официальной идеологией. По Оруэллу? О необходимости экономить и сознательно затянуть пояса в Литве, например, ежедневно говорят с экранов телевизоров. Некогда действительно процветавшая страна, имевшая собственную атомную электростанцию, славившаяся далеко за пределами своих границ отменными молочными продуктами, сегодня – страна беззубых людей, ибо услуги стоматологов для большинства населения перешли в разряд роскоши, из-за безработицы. И отсюда - готовность морально сломанных, душевно несвободных людей вкалывать где угодно, в любых условиях, не считаясь ни со здоровьем, ни с достоинством. 

С другой стороны, нельзя не отдать Европе должное в предсказуемости и относительной безопасности европейской жизни, в достойности жизненных стандартов, в качестве отношений между людьми. На мой взгляд, здесь дело даже не в европейской морали и уважительном отношению к правам себе подобных, а, скорее, в легкости принятия душой и совестью европейских жизненных стереотипов. И поэтому можно понять тех, кто стремится в Европу за предсказуемостью, комфортом и стабильностью, за безэмоциональной адекватностью. Можно понять и тех, кто ценит тот факт, что в ЕС достаточно быть  качественным ремесленником своего дела, чтобы иметь приличный доход. 

В то же время, в Европе такой путь прокладывается не через Майдан, а через пяток трудных лет молодости, отданных университету или колледжу, а далее - посредством профессионального утверждения. Но профессионалов среди большинства чужеземцев, стремящихся в Европейский союз, как правило, немного, люди мигрируют под силой стадного чувства, с надеждой "на авось", на те метафизические силы, которые непременно должны поспособствовать везению. Однако желанное качество жизни дается в руки далеко не всем, а в новом социуме "пришельцы" занимают преимущественно галерку.

Не выходит ли, что вся европейская интеграция – это результат политики "мягкой силы", которую проводят успешные "управляющие" державы Евросоюза? И вот страны, уязвимые экономически и политически, сознательно идут на отказ от суверенитета, под влиянием стандартов "лучшей" и "более качественной" жизни. Они готовы стать частью континента, получая не реальные реформы и институты, а лишь парочку грантов, чтобы навести в стране косметический ремонт, и еще иметь право распространять на себя силу европейского мифа об общеевропейской лучшей жизни?

Но "мягкая сила" тем и отличается от грубой, что не обманывает, а только обольщает, "возбуждает любопытство в крови", как выразился Достоевский. Демонстрируя свои привлекательные черты, "мягкая сила" искушает потенциальной возможностью приобщения, заставляя объект делать выбор самостоятельно и, следовательно, впоследствии самому нести за него ответственность перед историей.